Владу было семь, когда он пришёл к нам в школу шахмат. Это был конец ноября.

Он говорил интересно — немного, но по делу. Иногда спрашивал не про ход, а про смысл:
— «А зачем королю туда идти, если его там могут побить?»

Его папа был другим. Переживательным и жёстким одновременно. Ему было важно, чтобы у Влада получалось. Когда не получалось, он заметно нервничал. Влад рядом с ним казался мягким, осторожным.

На первых занятиях мы начали с простых позиций: слон и конь против пешек. Потом разобрали, что такое шах и как от него защищаться. Влад часто подставлял короля прямо по ходу игры — не из упрямства, а потому что нажимал, смотрел, что будет дальше, и осваивал платформу.

Он любил ходить одной фигурой. Мог долго маневрировать конём без конечной цели — просто «скакал», пробовал диагонали, смотрел, как меняется доска.

Силу фигур проговорили отдельно, рокировку разобрали ещё раз — по шагам. Про центр я сказала, что это главное. Он кивнул и стал задавать вопросы.

Один раз Влад зевнул ферзя и очень расстроился. Сидел молча, потом сказал, что у него болит голова. Мы встали, сделали короткую зарядку, вернулись к доске — и следующую партию он доиграл спокойно.

Дома, по словам папы, сын иногда проигрывал ему и начинал плакать. Папа из-за этого переживал ещё сильнее.

После занятий я отправляла папе короткие сообщения: что получилось, что пока трудно, на что обратить внимание. Ответы приходили почти всегда. Часто в них звучало «мы».

— «Мы порешали».
— «Мы попробовали ещё раз».
— «Мы будем».

В январе папа написал, что младшая сестра Влада тоже хочет заниматься. Она подключилась к занятиям, начала с самых простых вещей. Папа говорил, что им удобно заниматься вместе.

Влад много играл онлайн: с тренером — со мной, с папой, иногда сам — на шахматных платформах. Формат был ему знаком, экрана он не боялся. В феврале он вполне успешно сыграл на онлайн-турнире.

В середине мая в нашей школе проходил еще один Большой школьный турнир.

За пару дней до него я написала папе, что это тренировочные игры и их задача — просто посмотреть, как дети играют самостоятельно. Объяснила, что турниров несколько, у каждого уровня — свой, и в таком-то играет Влад. Отдельно предупредила, что в день подключения меня не будет на связи, и заранее прислала инструкцию — текстом и видео, куда нажимать и как войти. Собственно, все то же, что и в феврале.

Для Влада это был не первый онлайн-турнир. Но он впервые попал не в свою группу.

Сообщения от папы пошли почти сразу, как началась игра. Потом стали короче:

— «Проиграл».
— «Ещё проиграл».
— «Все партии».

Влад играл с детьми, у которых был другой уровень и опыт.

Я была на обучении в Москве и ответила, как только смогла. Объяснила, что Влад играл не в своём турнире. Что так бывает. Что по этой игре нельзя делать выводы и дело не в нём.

Я хотела прислать разбор не партии, а момента. Показать, где именно разница в уровне, и помочь ему пережить это поражение, а не остаться с ощущением, что он «плохой».

В ответ пришло сообщение:

— «Ладно, Антонина Борисовна, не нужно ничего присылать».

Фраза короткая. Вежливая. После неё разговор, по сути, закончился. После таких слов разборы обычно не отправляют — даже если они готовы и могли бы помочь.

Я всё равно написала ещё раз — не про занятия, а про Влада. Что если захочется обсудить спокойно, я на связи.

Ответа не было.

На следующее занятие никто не подключился. Ни Влад, ни его сестра. Я написала сама — уточнить, всё ли в порядке. Сообщение прочитали. Тишина.

Папа больше не выходил на связь. Занятий тоже не стало.

Никто не написал: «Мы уходим». Никто не сказал, что недоволен. Переписка оборвалась в тот же день, когда семилетний ребёнок проиграл все партии.

Я потом открыла карточку Влада и посмотрела даты: конец ноября — начало занятий, зима и весна, задачи, турнир, спарринги, второй ребёнок. И середина мая — еще один турнир и резкий обрыв.

Это был его не первый онлайн-турнир.

Влад проиграл не потому, что не умел играть. А потому что его подключили не туда.

С этим просто не стали разбираться.

Я не знаю, как у них сложилось дальше.