Я замер на месте, пораженный увиденным. Фотографии и близко не передавали реальной красоты. Передо мной стоял большой, но уютный дом на уединенном островке неподалеку от Кейп-Код. Крошечный клочок земли без признаков жизни – только коттедж и маяк, видневшийся на горизонте. Объект был отмечен как AirBnB Plus, и неделя проживания обошлась чуть больше чем в 3000 долларов. Дорого, но оно того стоило. Лучшего места, чтобы проветрить голову и закончить роман, не придумать.

Я бодро прошел по каменной дорожке ко входной двери, взялся за ручку, уже мысленно расписывая финальные главы. Это должна была быть уже вторая книга. Издатель месяцами подгонял меня, требуя материал. И вот  я получил идеальные условия, чтобы поставить точку в этом начинании.

Открыв дверь, я опешил.

– Здравствуйте!

Я едва не подпрыгнул. В доме находился мужчина. Лет под шестьдесят, среднего телосложения, с седыми усами. Потребовалась секунда, чтобы сопоставить лицо с фотографией из профиля. Передо мной стоял Гаррет - владелец дома.

– Простите, Гаррет. Вы меня напугали. Я не ожидал, что здесь кто-то будет.

Он улыбнулся.

– Я встречаю всех гостей. Вы – мой хлеб. Проходите. Нам нужно обсудить кое-что важное.

Мы сели в гостиной друг напротив друга, по разные стороны длинного журнального столика. Гаррет продолжал улыбаться.

– Итак… о чем вы хотели поговорить?

Мужчина достал из пиджака сложенный лист бумаги и подвинул ко мне. Края были потерты, на ощупь бумага напоминала плотный холст. Я начал разворачивать лист, но он остановил меня.

– Не сейчас. У вас еще будет время. Просто послушайте.

Я кивнул.

– Этот дом принадлежит моей семье уже несколько поколений. Проживание здесь может стать наградой. А может – кошмаром, если проявить неосторожность.

– Да ладно вам, Гаррет. Только не говорите, что дом с привидениями.

Я усмехнулся. Он – нет.

– На этом листе правила. Вы обязаны соблюдать каждое. Без исключений. Тогда отдых будет приятным.

С этими словами он поднялся и направился к двери.

– Следуйте правилам, Джек. Иначе вас могут ждать неприятности.

Когда мужчина ушел, я развернул лист. Я ожидал стандартных условий: без животных, без перепланировок, убирайте за собой и все в таком духе. Но нет. Там был список правил, которые лишь усугубили странность нашего знакомства.

1. Не включать свет после 23:25.
2. Не отвечать на телефон. Звонящим нельзя доверять.
3. В дом допускаются только двое: Хэнк Пенстон и Джессика Ковенвуд. Обязательно спрашивать фамилию.
4. Не выходить из дома после полуночи до рассвета.
5. Если комната изменила расположение, закройте дверь и попробуйте снова. Выходить только после восстановления связи.
6. Голоса безвредны. Не вступать с ними в разговор.
7. Никогда не запирать двери.
8. В случае проблем звонить Джессике Ковенвуд по номеру ***-0371. Это единственный надежный звонок. Использовать можно только один раз за весь срок аренды.

Внизу страницы была последняя заметка:

Я приеду забрать вас только по окончании срока аренды. Ни минутой раньше. Покинуть дом до этого нельзя.

Пока я сидел и размышлял над списком, все стало ясно. Гаррет - сумасшедший. Либо так, либо это была неудачная попытка пошутить. В любом случае я махнул рукой на нашу встречу и список правил и положил бумагу на кофейный столик, где она и пролежала до конца вечера.

***

Большую часть первой ночи я провел спокойно. Из шести последних глав романа, которые нужно было дописать, получилось поработать над двумя. По крайней мере, над черновиками. Но впереди меня ждало еще много работы. Последние дни на острове мне предстояло посвятить вычитке всей рукописи и устранению нестыковок в повествовании, прежде чем отправить ее редактору. Тем не менее, учитывая все обстоятельства, две главы за ночь - неплохой результат.

Я посмотрел на телефон. 00:18. Настольная лампа мигала.

– Уже позднее 23:25, Гаррет. Поэтому я должен был выключить свет? Чтобы он не мигал?

Я усмехнулся. Вспомнил четвертое правило “не выходить после полуночи” и, спустился вниз, открыл дверь и вышел наружу.

Продолжая посмеиваться про себя, я спустился вниз, открыл входную дверь и вышел в ночь. Вид был потрясающий. Звездное небо над Кейп-Кодом, и один величественный маяк, устремленный ввысь, словно прорезал его насквозь. От этого зрелища захватывало дух, и оно стоило того, чтобы получить аванс за книгу.

– Гаррет, чем объясняется это правило? Чтобы я не наслаждался видом?

Я вернулся в дом. И запер дверь.

– Упс. Еще одно правило нарушено.

С этими словами я поднялся в спальню и погрузился в блаженный сон, как только тело коснулось простыней. Сон оказался недолгим.

3:27

Я проснулся от оглушительного стука в парадную дверь. С трудом, пошатываясь, встал с кровати. Почти как во сне спустился вниз и открыл дверь. На небе не было ни одной звезды. Их свет сменился густым туманом, окутавшим океан. Вода и воздух застыли на месте. И никого.

Я закрыл дверь и вернулся в постель, уверенный, что услышанные звуки были остатками сна, наложившимися на реальность. Упал на кровать и снова провалился в сон…

4:42

И снова проснулся, вывалившись из дресвы, в которой сдавал роман в издательство. По какой-то причине в этом сне Гаррет был моим начальником. Он поднес рукопись к моему лицу и перелистнул страницы. Пустые.

– Здесь ничего нет, Джек. Столько времени прошло, а результата ноль.

Он продолжал листать, пока не остановился где-то посередине. В отличие от других страниц, здесь был текст. Слова были знакомы, но написаны не мной. Страница пестрела правилами Гаррета, с бумаги медленно стекали чернильные капли. Вскоре и его тело растворилось в полу.

– Вам следовало соблюдать правила, Джек…

Сердце бешено заколотилось, и я сел в кровати. В ушах стоял шелест переворачиваемых страниц, но это был не отголосок кошмара. На столе лежала рукопись, листы бумаги бешено трепыхались. Сердце едва не остановилось, когда я почувствовал, что в комнате похолодало. Окно осталось открытым. Просто ветер.

С облегчением я закрыл его и снова лег спать.

5:19

На этот раз меня разбудил не звук. Вместо него меня позвала сама природа, приглашая совершить ночной поход в туалет. К сожалению, это оказалось непростой задачей. Открыв дверь спальни, я увидел картину, от которой по спине побежали мурашки.

Коридор. Заметьте, не тот, который должен был там быть. Совершенно другой. Узким, едва ли вмещающим одного человека. И очень длинным. Как будто длиннее самого здания. По обеим сторонам тянулось множество дверей. Определенно больше, чем комнат, о которых я знал. Это было совершенно необъяснимо.

Я протер глаза. Коридор никуда не делся. На мгновение я задумался, не сплю ли, но быстро отбросил эту мысль, уверенный, что могу отличить реальность от фантазии. Но если это не сон, то что тогда?

С некоторой опаской я ступил в узкую прихожую. Подергал все двери по пути, но все они были заперты. На полпути раздался душераздирающий скрип. Я обернулся и увидел, что дверь в спальню захлопнулась. Подбежав к ней, я попытался повернуть ручку, но тщетно.

Не имея особого выбора, я пошел дальше по коридору. В конце оказалась дверь, отличающаяся от остальных. На ней висела табличка с номером, как в отеле. 371. Ручка повернулась без сопротивления, и я осторожно толкнул дверь.

Внутри не было света. Тем не менее я разглядел что-то, стоявшее в центре комнаты лицом ко мне. Темная фигура, чуть более темная, чем окружавшая ее чернота. Она была высокой. Выше любого человека. Мне хотелось закрыть дверь и убежать, но страх сковал тело, не давая пошевелиться.

Дыхание сбилось, а сердце забилось чаще, когда фигура сделала шаг в мою сторону. В мгновение ока она оказалась рядом со мной. И все погрузилось во тьму.

***

Открыв глаза, я увидел, что в комнату льется солнечный свет. Я снова был в постели. Странно. Каждая клеточка моего тела говорила, что это был не сон, но разум предпочитал обратное. Мне ничего не оставалось, кроме как смириться с тем, что меня мучают яркие ночные кошмары из-за приближающегося дедлайна. В голову пришла мысль, что чем быстрее закончу книгу, тем быстрее они исчезнут. Объяснение так себе, но другого у меня не было.

Телефон зазвонил на прикроватной тумбочке. Я знал, кто это, но из-за горящих сроков не мог позволить себе отвлекаться. Дождался, когда звонок прекратится, встал с кровати и начал новый день.

***

Первые несколько часов после пробуждения прошли продуктивно. Я успел написать больше половины следующей главы и доработать некоторые детали в другой части книги. Однако процесс прервал стук в дверь. В отличие от прошлой ночи, на пороге стоял человек. Мужчина.

– Могу помочь? – спросил я.

– Вообще-то я надеялся, что это я смогу вам помочь. Меня зовут Хэнк. Я слесарь с материка. Гаррет послал меня проверить замки на всех дверях.

Я на мгновение задумался, а потом взял со столика список правил.

– Вы есть в списке.

– Замечательно! Можно войти?

– Да, конечно. Заходите.

Хэнк переступил порог и вздохнул. Повисла долгая пауза, прежде чем он снова заговорил.

– Какое чудесное место. Не терпится вцепиться зубами в работу.

После этого он неторопливо поднялся наверх. Я сел на диван и продолжил писать, надеясь, что творческий прорыв меня не покинул.

Прошел час. Затем еще один. Я успел сделать кое-какую работу, но что-то не давало покоя. Я знал, что работа слесаря не самая шумная, но все же ожидал услышать хоть какую-то возню сверху. Отдаленный звук ключей, скребущих по внутренним механизмам замков. Но нет, стояла тишина.

Тогда я задумался, зачем Хэнк вообще здесь. Для аренды это было совсем нетипично, особенно на уединенном острове.

Я снова пробежал глазами список. Две вещи бросились в глаза. 

Правило №7: никогда не запирать двери. 

Даже если Гаррет не в себе, очевидно, что он не хотел, чтобы двери запирали. Тогда зачем присылать слесаря? Кто вообще стал бы сюда вламываться? И второе, конец правила №3: спрашивать фамилии. Что-то не сходилось, и в этом лучше разобраться.

– Хэнк! – крикнул я, надеясь привлечь его внимание.

Ответа не последовало.

– Хэнк, не могли бы вы спуститься?

Никакой реакции. Только тишина. Пора проверить самому.

К моему ужасу, второй этаж оказался совершенно пустым. Я обыскал каждую комнату, каждый уголок – безрезультатно. Хэнка нигде не было. Это не поддавалось объяснению. Как человек мог просто взять и исчезнуть?

Я вернулся на первый этаж. Хэнк сидел на диване и просматривал мою рукопись. Он никак не мог проскользнуть мимо меня.

– Слушай, это довольно неплохо. Интересно, чем все закончится. Подскажи, Джек: будет счастливый финал или герой поддастся своим демонам?

Я застыл у подножия лестницы.

– Хэнк, – спросил я, – какая у вас фамилия?

Под его носом расплылась ухмылка.

– Реден. Хэнк Реден. А что?

Я опустил взгляд на список в руке. Пенстон. Его фамилия должна была быть Хэнк Пенстон.

– Да так. Просто любопытно. Слушайте, не могли бы вы бросить мне мой телефон?

Хэнк посмотрел на гаджет на журнальном столике. Прошло несколько секунд, прежде чем он взял его и взглянул на меня. Он долго целился, будто прикидывал расстояние, и наконец бросил. Я поймал телефон и рванул к входной двери.

– Спасибо! Я сейчас вернусь.

Я побежал к краю острова, не понимая, кто или что находится в доме. Становилось все очевиднее, что Гаррет, возможно, не так уж и безумен. Происходило нечто странное, и я не хотел иметь к этому отношения.

Сначала я позвонил на паромную станцию. Никто не ответил. Потом Гаррету. Снова без ответа. Прежде чем набрать другой номер, мне позвонила бывшая жена. Я игнорировал ее звонки неделями.

– Шарлотта, слава богу. Я в AirBnB, мне нужно, чтобы ты…

Она перебила меня.

– Лесли мертва, Джек.

Кровь застыла в жилах. Эти слова прозвучали с тем же тоном и той же обидой, что и два года назад. И вдруг все прорвалось, воспоминания, которые я отчаянно пытался подавить.

Лесли была нашей дочерью. До развода ее сбила машина по дороге из школы. Шарлотта была на работе, а я должен был забрать Лесли, но слишком увлекся своим первым романом. Я забыл о ней. О собственной дочери. Она прошла почти милю пешком до того, как ее сбили. Я так и не простил себя. Шарлотта – тоже.

– Шарлотта, зачем ты это говоришь?

По моим щекам текли слезы.

– Она мертва, Джек. Это твоя вина. Моя девочка мертва из-за тебя.

Ее голос становился все громче и менее различимым. Пока в какой-то момент она не перешла на нечеловеческое рычание.

– Это ты виноват, Джек. Тебе место там, где ты сейчас. Надеюсь, ты сгниешь в этом доме!

Я опустил взгляд на список, теперь залитый слезами. И тогда я вспомнил правило №2. Не отвечать на телефон. Звонящим нельзя доверять.

Как бы ни было больно, я повесил трубку. Это было не по-настоящему, но ощущения были самые что ни на есть настоящие.

Я вытер слезы и посмотрел на последнее правило. Пытаться плыть через сильные океанские течения было бы самоубийством, берег находился почти в шестнадцати милях. Значит, Джессика – мой единственный шанс. Единственный звонок, которому можно доверять, по словам Гаррета.

Я набрал номер и стал ждать. После двух гудков я услышал женский голос.

– Вы нарушили правило, не так ли?

– Несколько, если быть точным.

Она вздохнула.

– Вы впустили кого-нибудь?

– Да. Хэнка.

– Хэнка Пенстона?

– Нет. Хэнка Редена.

Последовал еще один разочарованный вздох.

– Хорошо, слушайте внимательно. Идите к задней части дома, но ведите себя естественно. Никаких резких движений и ничего подозрительного. Малейшая перемена в вашем поведении может его спровоцировать. Идите медленно и осторожно.

– Хорошо.

Я сделал, как она сказала. Обходя дом, я заглянул в окно. В гостиной Хэнка уже не было. Адреналин подскочил, но я сохранял самообладание. Пока не завернул за угол.

У задней стены дома, поджидая меня, стоял Хэнк.

– Привет, Джек. Чем занимаешься?

Джессика заговорила.

– Сохраняйте спокойствие и повторяйте за мной слово в слово. «Хэнк, у меня на линии Гаррет. Он спрашивает, не могли бы вы проверить замок входной двери. Говорит, в последнее время он заедает».

Максимально непринужденным тоном я повторил ее слова. Хэнк несколько секунд смотрел на меня без выражения.

– Чертова штука. Посмотрю, что можно сделать.

Мужчина прошел мимо к передней части дома. Меня уже заметно трясло. Голос Джессики прорезал напряжение.

– Примерно в дюжине ярдов от дома есть электрический щиток. Видите его?

Я осмотрелся и заметил ящик. Он был вмонтирован в пень, торчащий из земли под странным углом.

– Да, вижу.

– Хорошо. Откройте крышку. Там есть рычаг. Потяните его вниз и подождите ровно десять секунд, после чего верните в исходное положение и закройте крышку.

Я растерялся.

– И как это поможет?

Третий раздраженный вздох.

– Это главный выключатель. Если потянуть за рычаг, отключится вся энергия на острове. Если отпустить рычаг, дом восстановится. Это сотрет все следы.

Я не понимал, как это работает, но все же задал очевидный вопрос.

– А нельзя просто оставить его выключенным?

На этот раз вздоха не было, только злость.

– Нет! Когда энергии нет, остров куда хуже. Вам позволено только десять секунд.

В этот момент я увидел Хэнка, идущего вдоль дома.

– Я починил тот замок, Джек!

Джессика, должно быть, услышала, потому что ее голос стал напряженным.

– Тяните рычаг. Сейчас же!

Я сделал, как она сказала, и начал считать. Хэнк продолжал идти ко мне, его фигура то появлялась, то исчезала, словно плохой телевизионный сигнал.

– Джек, что ты делаешь? Тебе нужна помощь?

Его шаг становился все быстрее, пока не перешел на бег. Мое сердце бешено колотилось. Когда Хэнк был уже совсем близко, десять секунд истекли, и я отпустил рычаг. Хэнк исчез, а пень ушел в землю. С облегчением я рухнул на землю.

– Джессика, у нас получилось.

Щелчок.

Очевидно, она не так радовалась победе, как я. Ничего страшного. Мне достаточно того, что я остался жив.

Оказавшись в доме, я лег на кровать и поднес список к лицу, внимательно изучая каждую деталь. 

Я твердо решил не нарушать ни одного правила до конца своего пребывания здесь.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Березин Дмитрий специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Должно быть, существует некий неписаный закон вселенной, управляющий отношениями с соседями. Думаю, выражу общее мнение: с ними складывается совершенно особый тип связи.

Да, лицо знакомо, но на этом все. Черт знает, как их зовут (обычно помнишь что-то одно – либо имя, либо фамилию), и хотя место жительства очевидно, о жизни этого человека неизвестно ровным счетом ничего. Смерть соседа вызвала бы странное чувство, но не стала бы прям трагедией. Понимаете?

У каждого есть хотя бы один такой сосед. В моем случае это миссис Вирелли. Мне не было до нее дела, как и ей до меня. Никаких точек соприкосновения: мне за тридцать, в разводе, ей за шестьдесят. Обычно она выходила гулять с собакой еще до моего ухода на работу, а после наступления темноты я никогда ее не видел. 

Выглядела бабуля скверно: глаза ввалились, руки иссохшие и дрожащие, крючковатый нос, ломкие седые волосы, почти лысая, если присмотреться.

И характер у нее был скверный – пару раз пытался поздороваться, но она не ответила. Даже имя узнал только по табличке на почтовом ящике в холле (и здесь я его изменил ради анонимности).

Жила она прямо надо мной. Порой старуха сильно шумела, видимо, заходили внуки, потому что по ночам кто-то с топотом носился у меня над головой. Еще она включала телевизор в самое странное время, бесконечно листая каналы. Ее вкус в телешоу останется для меня загадкой. Опять же, логично было предположить наличие внуков, раз иногда на полную громкость орали детские передачи. Потолок буквально вибрировал.

И все же включать такое в три часа ночи... Бабуля из нее паршивая.

Однажды терпение лопнуло, и я прикрикнул, чтобы она прекратила это дерьмо.

– Эй! Мэм! – Я залез на стол и забарабанил в потолок. – Хватит! Какого черта?

Противная музыка гремела еще секунд пятнадцать, потом стихла. Я замер на столе, выжидая. 

– Пожалуйста, хватит врубать эту дрянь в четыре утра.

– Извини, – донеслось сверху. – Стучал в потолок?

– Ага.

– Спорим, пришлось запрыгнуть на стол?

А это смешно. 

– Ну да, вообще-то. Гнев и не на такое толкает, мэм. Раз уж вы так ловко угадываете, что я делаю сейчас?

– Хм... Спрыгнул. Наверное, оступился.

– Мимо. Я все еще на столе.

Я соврал. На самом деле уже спрыгнул, хоть и не оступился.

Она не ответила. Телевизор больше не включался.

За несколько недель у нас сложилась манера общения: стоило ей услышать шум, как она принималась угадывать мои действия. Было иронично наполовину враждовать со старухой, обладающей на редкость невозмутимым чувством юмора. 

– Сейчас наешься тертого сыра над раковиной, посмотришь какой-нибудь дурацкий молодежный ужастик и завалишься спать, не почистив зубы...

– Точно, бабуль. Именно так и сделаю. - Поразительно, какой слух пропадает на старости лет.

– Зато со спиной у нас одинаковые проблемы, уверена. Хотя мне хотя бы простительно.

Иногда мы сталкивались в вестибюле, и я шептал: «Привет, бабуль». Она озиралась, будто девица, которой неловко, что нас видят вместе. Меня это забавляло.

Прошло несколько недель. Около двух часов ночи голос миссис Вирелли донесся сверху. 

– Не спится, пацан?

– Не называй меня так, старая перечница.

– Не такая уж и старая.

– Еще какая старая.

– Не зли меня, Джей, а то спущусь и всыплю тебе. (Для анонимности назовусь Джеем).

– Хотел бы я на это посмотреть.

Тишина. Прошло какое-то время. Я решил, что она легла спать, как вдруг...

В дверь постучали.

Как ни крути, стук в дверь в два часа ночи не предвещает ничего хорошего. К тому же немного пугала мысль, что шестидесятилетняя соседка могла неверно истолковать наше... общение. Снова стук. Я медленно поднялся и подкрался к двери. Точно помнил, что заперся, но сомнения все равно терзали. Стук повторился – дразнящий, игривый.

Что за чертовщина?

– Притворяешься, что дома никого нет? – раздался приглушенный хриплый шепот. От него по спине пробежал холодок.

– Послушайте, миссис Вирелли... Не поймите неправильно. Я не... в этом смысле не заинтересован.

Пауза. 

– Джей, ты правда думаешь, что ты в моем вкусе? О-о-о нет. Просто захотелось поиграть… в прятки.

– Нет уж, спасибо.

Ее голос теперь звучал как-то растянуто. Тело сковало напряжение. Я осторожно заглянул в глазок и не увидел... ничего. И все же голос доносился из-за двери.

– Э-эй. Открой дверь. Дай угадаю... Ты задержал дыхание?

Я отпрянул, широко раскрывая глаза, в горле пересохло. Хотел что-то сказать, но слова застряли в горле.

Затем она запела. Слова, тихие и тягучие, наваливались на тишину, словно дурной сон на невинную совесть.

Тихий шаг по плитке в ванной,

В зеркале застыл испуг.

Свет погас, но глаз незваный

Видит все, что есть вокруг.

Я уже всерьез готов был наложить в штаны. Отступил назад, а она продолжала:

Щелкни замком и проверь его дважды:

Раз – для порядка, а два – если страшно.

– Заткнись нахрен, или я вызову полицию.

Она умолкла. Я подкрался обратно к глазку и следил за коридором, казалось, несколько часов, но движения не заметил. Либо она ушла до того, как я дошел до двери, буквально улетев к лестнице, либо сидела внизу на корточках. Не знаю, что хуже.

После этого я не спал всю ночь. Когда рассвет пробрался в спальню, я выглянул в окно и увидел, как она невозмутимо гуляет с собакой, словно и не терроризировала меня пару часов назад. При солнечном свете она казалась почти нормальной, обычной старушкой. 

Кто бы мог подумать, что по ночам божий одуванчик сходит с ума. Дождавшись, пока старуха скроется из виду, я наконец оделся и пошел на работу. Разумеется, опоздал.

***

Вернувшись уже поздно вечером, я столкнулся с другой соседкой. Назовем ее Сандрой. И практически вцепился в нее. Она явно оцепенела и уставилась на меня с таким страхом, какого я никогда не видел. Сразу не сообразил, как это выглядит со стороны: тридцатишестилетний мужик хватает двадцатилетнюю девушку и заставляет смотреть на себя.

– Сандра, я... извини. Не спал всю ночь. Знаешь миссис Вирелли?

Ее взгляд немного смягчился. 

– Да. Она живет над вами? Сэр?

– Верно. Она когда-нибудь с тобой разговаривала? Вчера она меня до смерти напугала. Остановилась у двери в два часа ночи и начала, мать ее, петь.

Сандра нахмурилась.

– Миссис Вирелли?

– Да. Мы иногда переговариваемся через стены. Все началось, когда я постучал ей в потолок, чтобы выключила телевизор. Думал, мы стали... друзьями, но она просто чокнутая.

Она покачала головой. 

– Миссис Вирелли в квартире над вами?

– Ну да, разве не там живет миссис Вирелли? Старая, волосы редкие, гуляет с собакой каждое утро?

– Она, все верно. Только миссис Вирелли глухонемая. Разве не замечали, что она никогда ни с кем не заговаривает? И не слышит. Два года назад приезжала ее дочь и рассказала мне об этом. 

Вы никак не могли с ней разговаривать.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я и не подозревал, что моя новая клиентка – та самая бывшая соседка, пока не заехал к ней во двор.

Название улицы показалось смутно знакомым, еще при первом прочтении. Несколько ориентиров по пути что-то всколыхнули во мне – ничего конкретного, просто покалывающее чувство узнавания, которое сложно было объяснить. Все встало на свои места лишь тогда, когда я увидел дом своего детства прямо по соседству с участком заказчицы.

Я знаю, странно, что это заняло столько времени. Что я ничего не понял, когда вводил адрес в Google Карты. Но дядя увез меня из этого тихого района, еще в шесть лет. Я почти ничего не помнил о жизни на этой улице или в том доме.

Моя девушка, Элли, говорила, что это не совсем нормально. Мягко объясняла: скорее всего, мозг намеренно блокирует воспоминания.

Я долго сидел, вцепившись в руль уже после того, как припарковался, и смотрел на дом своего детства. Он примыкал к большому лесному массиву, высокие деревья возвышались далеко над крышей. Само бунгало выглядело заброшенным: разбитые окна, пустые бутылки, разбросанные по мертвой желтой траве. Очевидно, там давно никто не жил.

Тяжесть сдавила грудь. На мгновение я подумал о том, чтобы уехать. Но я открыл свой бизнес по стрижке газонов всего несколько месяцев назад и деньги были нужны позарез. 

Эта женщина была лишь третьим моим клиентом. Она не позвонила, как остальные, а написала по электронной почте: 

Интересуют ваши услуги.Работа каждое воскресенье. ?. ?

Я ответил, что воскресенья мне подходят, и спросил адрес. Она прислала его, а затем еще одно сообщение: 

По воскресеньям дверь открыта. Деньги на столе. Напиток, угощение и еда.

Мне показалось странным, что она связалась с кем-то, кто живет в часе езды, а не с местной фирмой. Но обещанные щедрые чаевые победили.

Все еще сидя в фургоне, я пытался вспомнить старую соседку. Пожилая, наверное. Письма производили именно такое впечатление. Но когда я попытался воскресить в памяти ее лицо, отозвалась лишь пустота. Еще одна вещь, утраченная из-за моей странной детской амнезии.

Ее лужайка сильно заросла. Трава по колено, густая и неровная. Дом сам по себе был совершенно обычным. Опрятное двухэтажное здание с крыльцом. Оно выглядело достаточно ухоженным, так что состояние двора казалось странным, будто это был осознанный выбор.

Я заколебался, раздумывая, стоит ли постучать или просто начать работу. В конце концов, приступил к делу. Какая-то часть меня не хотела пока с ней встречаться. Я оттягивал этот момент. И не мог объяснить почему.

Пока я косил, мой взгляд постоянно возвращался к забору, отделявшему ее владения от моего старого дома. К огромному забору. Без малого три метра в высоту. Не верилось, что нечто подобное разрешили построить на тихой пригородной улице. Но дело было не только в размере.

Каждый раз, когда я смотрел на него, за глазами нарастало давление. Такое чувство, будто воспоминание пробивается наружу, а что-то внутри меня сопротивляется с такой же силой. От этого голова начинала пульсировать.

А затем, на долю секунды, я вспомнил волосы.

Длинные черные пряди, свисающие с той стороны забора. Спутанные и редкие. Они перекидывались через край, цеплялись за дерево и висели там, словно рваная занавеска.

Я замер на своем дешевом пластиковом трехколесном велосипеде. Одно из задних колес отсутствовало, поэтому мне приходилось ловить равновесие, чтобы не упасть. Странно, какие бесполезные мелкие детали всплывают в памяти, когда все остальное стерто.

Волосы шевельнулись, и медленно, над краем забора, показался бледный лоб.

И глаза. Белесые и мутные. Я видел их всего мгновение, но сразу понял, за кем они наблюдают.

За мной. Только за мной.

Потом позади раздался звук – может шум, а может, кто-то позвал меня по имени.

Глаза исчезли. Лоб скрылся из виду. Волосы поползли вверх, прядь за прядью, соскальзывая обратно за забор, пока не исчезли совсем…

По телу разлился холод.

Я крепче сжал рукоятку газонокосилки и сосредоточился на полосах травы перед собой. И больше на забор не смотрел.

Наверняка это просто воображение. Детская фантазия, уловка мозга. Никто не мог заглянуть за трехметровый забор, если только не стоял на ходулях или не балансировал на какой-нибудь нелепой лестнице. Да и зачем кому-то забираться так высоко, чтобы просто смотреть на ребенка, играющего во дворе?

Это было слишком странно, чтобы принимать всерьез, слишком абсурдно.

И все же где-то в груди расцвела и не желала униматься тревога. Потому что этот образ – волосы, перекинутые через забор, наблюдающие глаза – внезапно стал одним из самых отчетливых воспоминаний о том доме. О том времени. Куда более ясным, чем все, что я мог вспомнить за последние десять лет.

Я тряхнул головой, прогоняя видение, и вернулся к работе.

Час спустя лужайка приняла приличный вид. Я сложил оборудование в фургон дяди.

Тут вспомнил о деньгах.

Я постучал в парадную дверь и немного подождал. Она разрешила входить, но входить в дом к незнакомцу без спроса казалось неправильным. Я подождал еще пару минут, прежде чем наконец взяться за ручку и переступить порог.

– Мисс Рамона? Вы дома? – позвал я, вспомнив ее имя из адреса электронной почты.

Первое, что бросилось в глаза – потолок.

Он был необычайно высоким. Из-за этого пространство казалось широким и открытым, почти как в пещере. А еще внутри было невероятно холодно. По рукам побежали мурашки.

Почти весь первый этаж представлял собой открытую планировку, поэтому я сразу заметил кухню, где у острова стоял деревянный стол.

На нем были аккуратно разложены деньги.

Рядом – стеклянный кувшин с чем-то похожим на лимонад и плавающими внутри кубиками льда. Чистый стакан. Сэндвич на тарелке.

Она сказала угощаться. И все же я колебался. Было глупо проявлять такую осторожность, но я ведь даже не видел ее.

Я взял деньги и чуть не поперхнулся, когда пересчитал их.

Четыре купюры по пятьдесят долларов.

Я брал всего шестьдесят. Она упоминала чаевые, конечно, но это было слишком. Что, если она пожилая? Что, если она ошиблась в счете?

Я взял сотню, а вторую оставил на столе – на всякий случай.

В этот момент сверху раздался звук.

Хрип. Влажный и неровный. Будто воздух с трудом проталкивали сквозь поврежденные легкие. Сразу после этого по дому разнеслись два резких скрипа – половицы протестовали под внезапной тяжестью.

Я весь одеревенел. Дома точно кто-то был.

Я уставился на лестницу.

– Привет? – мой голос прозвучал слишком громко в пустом пространстве. – Мисс Рамона?

Тишина.

Помимо воли я подошел ближе к лестнице, сердце заколотилось. Звуки не выходили из головы. Что случилось? Она упала? Ей больно?

Если это старушка, я должен проверить. Так было бы правильно.

Но другая часть меня кричала, что нужно уходить. Это чувство возникло внезапно и было абсолютным – будто ты зашел туда, где тебе никогда не следовало быть. Будто попал в ловушку.

Помедлив, я повернулся обратно к столу. Взял сэндвич, чтобы не казаться грубым, руки при этом неуклюже дрожали, и вышел вон.

Когда я приехал домой, то долго сидел в фургоне с выключенным двигателем. Сэндвич лежал на пассажирском сиденье. В конце концов я приподнял верхний кусок хлеба.

Внутри оказалось масло и кусок сырого красного мяса.

Я сглотнул, а затем заметил кое-что еще в начинке. Аккуратно зажал между пальцами и потянул…

Выскользнул одинокий волос.

Темный.

Абсурдно длинный.

Я рассказал Элли о случившемся, но умолчал о своем странном воспоминании.

Элли рассмеялась: «

– Ты что, испугался маленькой старушки?

– Я не знаю, старушка ли она, – ответил я. – Никогда не видел эту женщину. С тем же успехом это может быть мужчина.

– Ты уверен? Ты же сам сказал, что она твоя бывшая соседка, – произнесла Элли, глядя мягко, но настойчиво – то самое выражение, которое принимало ее лицо каждый раз, когда она пыталась выведать что-то о моем детстве. – Ты уверен, что совсем ничего не помнишь?

В голове снова возник тот длинный черный волос. В этот момент я вспомнил еще кое-что. Вспомнил, как одна единственная прядь зацепилась за забор и колыхалась на ветру, пока не оторвалась и не поплыла вниз, к шестилетнему мне.

Я помнил, как поймал ее в воздухе, а потом осторожно играл с ней, стараясь не порвать. Обматывал ее вокруг руки, поражаясь тому, что могу обернуть почти всю длину вокруг своего маленького предплечья, как льняные бинты вокруг мумии.

На вопрос Элли я лишь покачал головой и вместо этого рассказал ей про несъедобный сэндвич. Элли снова рассмеялась, качая головой: 

– У бедной женщины, должно быть, деменция.

***

Неделю спустя я вернулся.

Мне не хотелось, но Элли заставила осознать, что я веду себя нелепо, да и деньги были важны – если мы когда-нибудь захотим съехать от дяди, они нам понадобятся. Всю дорогу у меня крутило живот.

Еще до того, как завести косилку, я снова посмотрел на забор.

И вспомнил длинные, скрюченные пальцы, ползущие через край. И вновь вспомнил, как видел половину лица, подглядывающего за мной: над досками виднелись только глаза и лоб. Они наблюдали.

Я неохотно зашел в дом за оплатой. На этот раз она оставила на столе триста долларов. Рядом лежала записка, нацарапанная тонким, паучьим почерком:

Бери ВСЕ деньги. Почему не пьешь?

Мой взгляд упал на кувшин с лимонадом. Я наполнил стакан, намереваясь вылить половину в раковину, чтобы создать видимость, будто выпил немного. Но вместо этого, по какой-то необъяснимой причине, сделал маленький глоток.

Он был холодным. Сладким.

Вкусным.

После этого воспоминания нахлынули с новой силой.

В ту ночь мне приснился сон. 

Сон о еде, которую перебрасывают через огромный забор.

Иногда это была жареная курица, еще теплая, в пластиковом пакете, сок ее плескался о стенки. В другой раз целая курица – сырая, с перьями, прилипшими к бледной коже. Иногда это были свежие фрукты в треснувшем пластиковом контейнере. В другой раз – гнилые яблоки и тяжелый шмат сырого красного мяса.

Я вспомнил голод.

Я вспомнил, как натянул одеяло над кустами рядом с забором. Маленькое укромное гнездо, где я мог спрятаться и складировать дары. Вспомнил, как ел, прячась словно зверек, пожирая все съедобное, пока меня не нашли.

Я вспомнил, что кожа на голове постоянно чесалась. Вши. Они множились, кусались, роились, и никому не было до них дела. Целое королевство паразитов вольно жило в моих волосах.

Затем я вспомнил руку.

Она просунулась в узкую щель между забором и кустами, где я сидел, прижавшись спиной к доскам. Рука была огромной, но нежной. Один длинный палец убрал спутанные волосы с моего лица.

Зуд отступил.

Я посмотрел вверх и не увидел ничего, кроме бесконечно длинной, тонкой серой руки, уходящей за забор.

Вспомнил, как обхватил своими маленькими ручонками этот огромный палец, крепко сжал его и заплакал.

А потом я вспомнил чей-то гневный голос.

Палец осторожно пошевелился, прося отпустить, я послушался, и рука отстранилась. Рука исчезла.

Когда я снова посмотрел вверх, над линией забора осталась лишь едва заметная прядь темных волос.

Кто-то резко сорвал одеяло с моего укрытия.

Кто-то кричал. Вопил от отвращения.

Я сидел на груде еды. Большая часть уже сгнила. Вокруг кишели мухи. А в горах гнилья копошились личинки.

Злые руки вцепились в мое плечо и потащили прочь от кустов и массивного забора так сильно, что мне показалось, кость сейчас хрустнет.

– Стой! – кричал я…

***

В третий раз, когда я приехал косить газон Рамоны, я уже не колебался.

Что-то внутри меня начало проясняться, словно изображение, на котором медленно наводится фокус.

И я понял, что мне нужно поговорить с ней – с Рамоной – наконец-то.

Я не знал, были ли эти воспоминания полностью реальными.

Но кусочки теперь сходились, вставая на свои места с тихой неизбежностью.

Я чувствовал, что близок к истине как никогда раньше. И вместо того чтобы вызывать головную боль, это породило во мне решимость, нечто такое, что больше не желало затихать.

Я подумал: может быть, моя соседка была милой старушкой, которая иногда присматривала за мной?

Может, она кормила меня. Может, она заботилась о мне.

Может, она читала мне сказки.

Возможно, это был единственный способ, которым воспоминания могли вернуться: замаскированными под что-то сюрреалистичное, не реальное, но пронизанное правдой.

Заведя газонокосилку на этот раз, я уже не отводил взгляда от забора.

В памяти всплыло напевание – низкое, ровное гудение, – мой спутник в укрытии в кустах у забора.

Крики в доме всегда становились тише, когда я слышал это гудение.

Вспомнилось, как меня поднимали так высоко, что можно было увидеть крышу дома.

Вспомнилось, как меня посадили на крепкую ветку дерева в лесу и дали дохлую лису. Вспомнилось, как я вгрызался в меховую плоть, чувствуя, как теплая кровь стекает по щекам.

Я помнил теперь, как сидел в коконе тепла высоко над землей, глядя, как загораются звезды.

Как бежал к своему укрытию между забором и кустами – дрожащий, голодный, охваченный страхом.

Как кто-то гнался за мной.

– Генри, а ну вернись сюда сейчас же, засранец! – кричала женщина.

Она схватила меня за руку и резко развернула.

– Мама, перестань! – рыдал я. – Не делай мне больше больно!

Я помню, как мама застыла.

И как что-то коснулось затылка, легкое и невесомое, словно длинные пряди волос.

Мать ахнула, уставившись наверх. На ее лице застыл ужас.

Я посмотрел вверх.

А затем появились пальцы.

Они обхватили мамино тело и подняли – вверх, вверх, вверх.

Она не переставала вопить, а я крикнул вслед: «Все хорошо, мама! Она просто несет тебя посмотреть на звезды!».

Раздался оглушительный хруст, и крик оборвался.

Что-то пролетело по небу, словно метеор, и исчезло в лесу.

Руки сомкнулись вокруг меня. Они были такими теплыми – нежные, осторожные, окутывающие, они поднимали меня все выше, дрожащего и прижимающегося к этому теплу.

Я поднялся так высоко, выше крыши дома...

Наконец я вспомнил ее лицо. Образ был ясным, четким, от него невозможно было отвернуться.

Бледная и изможденная, с губами, слишком широко растянутыми по черепу.

Но ее глаза...

Темные. Но теплые.

– Маме понравилось смотреть на звезды? – спросил ее еще совсем маленький я.

Она загудела в ответ…

***

Руки дрожали. Газонокосилка осталась включенной.

На негнущихся ногах я пошел к ее дому. Звук двигателя затихал, превращаясь во что-то далекое. Входная дверь была открыта, как всегда.

Я медленно поднялся по лестнице.

Сверху донесся низкий стон, становящийся все глубже по мере моего продвижения.

Верхний этаж оказался огромным открытым пространством, широким и покатым, как просторный чердак.

И там лежала очень высокая женщина.

Ее кожа была почти серого оттенка. Лицо казалось намного старше моего. Конечности длинные и тонкие.

Она лежала на боку на мягком мате, который покрывал почти каждый дюйм комнаты; ее тело было осторожно сложено, будто она старалась занять меньше места ради меня.

Наши глаза встретились ровно, когда я вошел.

Я упал на колени и разрыдался.

Ужас, горе и все то, что так долго было скрыто внутри, хлынуло наружу разом – сокрушительно и беспощадно.

Огромные пальцы потянулись ко мне – невероятно большие – обхватили и осторожно притянули к ней. Меня окутало тепло, глубокое и ровное, и дрожь постепенно начала утихать.

– Ты убила ее, – всхлипывал я. – Ты ведь это сделала?

Она тихо загудела.

– Почему? Почему ты это сделала? – слова рассыпались на выдохе.

Она бережно отвела волосы с моего лба.

Плач перешел в тихие, прерывистые всхлипы.

– Почему ей было все равно? – прошептал я. – Почему она заставляла меня голодать? Почему она причиняла мне боль? Я был всего лишь ребенком.

Ее тепло не исчезало. Дыхание оставалось медленным и ровным.

Я уснул.

А проснулся, уже в постели.

Напротив меня, в кресле, сидела маленькая старушка.

Взгляд ее был отсутствующим, будто часть души блуждала где-то далеко. И все же она смотрела на меня – пристально и терпеливо.

Мы все еще были наверху. Огромный мат все так же лежал на полу. Кровать была втиснута в небольшой угол комнаты, словно ее поставили туда специально для меня.

– Кто вы? – спросил я. – Что это было за существо?

Она не ответила. Вместо этого ее взгляд переместился на что-то рядом со мной. Я проследил за ее глазами и увидел на матрасе сложенную записку. Я взял ее дрожащими руками.

Я проклята ростом и голодом.

Но я защищаю.

Милый маленький мальчик

холодный и голодный.

Я несу тебя к звездам,

туда, где она не достанет.

Потеряла себя, когда забрала ее.

Но она больше не причинит тебе боли.

Прости меня. Пожалуйста

***

Дома, я наконец попросил дядю рассказать мне правду.

Я всегда знал, что с моей матерью случилось нечто ужасное. Но были детали, связанные с тем событием, которые, как мне кажется, в глубине души я никогда не хотел знать.

Но теперь я чувствовал себя сильнее. Я был готов.

Сначала он показал мне фотографии.

На них я был маленьким мальчиком. Длинные и всклокоченные волосы. Грязная, рваная по швам одежда.

Все мое тело было покрыто сетью синяков. И порезов. И следов от ожогов.

В конечном счете, узнавать оказалось особо нечего. Кроме того факта, что моя мать была монстром.

И когда однажды ее нашли в лесу полусъеденной – случай, который быстро признали нападением животного, – люди назвали это кармой, узнав, что она со мной вытворяла.

Я продолжал навещать Рамону.

Расчесывал ей волосы и ухаживал за ней, когда она была маленькой старушкой. Ложился рядом и слушал ее напевы, когда она становилась кем-то другим…

***

Я записал все это, потому что, в отличие от моей матери, Рамона заслуживает того, чтобы о ней помнили.

Я никогда не мог никому о ней рассказать – ее убили бы или забрали.

Но мне нужно было, чтобы кто-то знал.

Рамона, возможно, и была монстром, но это не ее вина. Даже когда она теряла контроль, все сводилось к инстинкту защиты.

Когда она умирала, я уснул, держа ее за огромную руку. А когда проснулся – рядом никого не было. Она ушла.

И хотя она там больше не живет, хотя в доме больше никого нет, я все равно возвращаюсь, чтобы косить ее газон.

И иногда, когда работа закончена, я задерживаюсь до тех пор, пока ночь не поглотит небо. Поднимаю голову вверх…

…всматриваюсь в созвездия, и мне почти кажется, что я медленно поднимаюсь над крышей дома.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я не помню точно, когда подвал в доме моего детства стал опасным. Это случилось посреди лета, когда мне исполнилось одиннадцать, но я не могу назвать ни конкретную неделю, ни день, ни момент, когда по ночам там перестало быть безопасно. Изменение было постепенным – так медленно скисает молоко. Хотела бы я знать, из-за чего все пошло не так… а может быть, и не хотела бы, если честно. Что бы ни было причиной, один вечер я помню отчетливо – самый страшный вечер в моей жизни. Это было 18 июня 1999 года. В мой день рождения.

Если объективно, с подвалом всегда было что-то не так. Да и с домом в целом – тоже, но с подвалом особенно. В какие-то дни он казался больше, чем обычно. Температура там тоже не подчинялась логике: в августе мог стоять леденящий холод, а в январе – духота, независимо от атмосферы в остальном доме. Иногда, когда мы с Эммой еще играли там, казалось, будто за нами кто-то наблюдает. Знаете это ощущение, когда волосы на шее встают дыбом, потому что чувствуешь на себе чей-то взгляд? Я всегда думала, что это мама или папа проверяют, чем мы занимаемся. Теперь знаю, что ошибалась.

К подвалу примыкал маленький погреб, где мама хранила закатанные овощи с огорода. Не только огурцы, но и свеклу, окру и даже ревень. В погребе стоял странный запах – нельзя сказать, что отвратительный. Скорее… затхлый. Запах старости, пыли и растений, запертых в банках. Пол там был земляной, и после дождя из погреба на весь подвал тянуло сырой землей.

С двух моих лет и до одиннадцати мы жили на Лоу Хилл Роуд. Точный адрес я, пожалуй, не назову – поверьте, вам не нужно искать это место. Дом был двухэтажный, с белыми стенами и узкой трубой дымохода. И с множеством окон – мама их обожала и все лето держала открытыми настежь, с москитными сетками, натянутыми по настоянию отца.

Воспоминания о доме наполнены солнцем и тем, как мы с Эммой лазали по большому клену во дворе. Осенью мы помогали папе сгребать листья, а потом носились по кучам и разбрасывали их обратно. Папа никогда не сердился. Только улыбался и начинал сгребать снова, а мы с мамой и Эммой помогали ему.

Все было хорошо, светло и спокойно, пока в какой-то момент резко не перестало быть таковым. Папу уволили, когда мне исполнилось десять. Он стал гораздо реже улыбаться. Дом вдруг начал казаться меньше и холоднее, света в нем стало меньше, хотя лето уже было на носу. Эмма говорила, что мне это только кажется, но я знала, что она сама нервничает и храбрится лишь для того, чтобы поддержать меня. И от этого я любила ее еще сильнее.

Эмма была моей старшей сестрой, лучшей подругой, маяком. Я пошла в папу – темные волосы и голубые глаза. Эмма же была почти зеркальной копией мамы: светлые волосы, красивая, с заразительной улыбкой, от которой будто светился весь дом. Она была высокой и старше меня на три года. А я – коренастая, спортивная, слегка неуклюжая, зато круглая отличница с того момента, как впервые взяла в руки книгу. Все обожали Эмму. Иногда я ей завидовала, но совсем чуть-чуть. Она была слишком доброй, чтобы по-настоящему ее ненавидеть.

В том году мама с папой начали ссориться. Эмма разрешала мне забираться к ней в кровать, если крики будили меня ночью. Она звала меня Птичкой, потому что, когда я была младенцем, постоянно смотрела на птиц. И она читала мне вслух «Паутину Шарлотты» – в сотый раз, – и только так я могла снова уснуть, хоть и ненадолго.

Весной мне почти каждую ночь снились кошмары. Всегда один и тот же сон: наша кухня ночью, дверь в подвал открывается, а внизу на лестнице стоит тень. Свет в подвале не горит, и я ничего толком не вижу, а тень кажется знакомой. Она ничего не говорит, но я знаю, что она хочет, чтобы я спустилась. Я не хочу. Пытаюсь отойти назад, но успеваю сделать только два-три шага, прежде чем что-то хватает меня и тянет к открытой двери и вниз по ступеням.

Ночь за ночью я просыпалась с криком – в тот момент, когда начинала падать во тьму.

Эмма обнимала меня и не отпускала, пока слезы не иссякали. Иногда я снова засыпала, и сон больше не возвращался. Иногда – повторялся еще два-три раза. Весной я почти не спала. И Эмма тоже.

За две недели до моего дня рождения мама начала ходить во сне. По крайней мере, впервые мы это заметили именно тогда. Кто знает, сколько она уже так бродила по дому. Я почти задремала, свернувшись рядом с Эммой в ее кровати, когда вдруг снизу, из гостиной, донесся мамин крик. Мы нашли ее на кухне: глаза закрыты, она опирается на стол и вся дрожит.

– Мам? – спросила Эмма.

Мама не двигалась и не отвечала. Я заметила, что она так сильно сжала край стола, что побелели костяшки пальцев, будто пыталась удержаться на месте. Эмма велела мне позвать папу, но его снова не было дома, так что остались только мы. Я потянулась к маминой руке, но Эмма остановила меня.

– Кажется, лунатиков нельзя будить, – сказала она.

– Думаешь, ей что-то снится?

– Не знаю, Птичка, может…

Мамина голова резко дернулась в сторону, и она снова закричала – тихий стон быстро перешел в пронзительный визг. Она кричала так сильно, что голос сорвался. Я плакала, уткнувшись лицом в пижамные штаны Эммы. Когда мама наконец сорвалась на беззвучный, сиплый стон, сестра осторожно высвободилась из моих рук и подошла к столу. Медленно, очень осторожно, она взяла одну из дрожащих маминых рук. Эмма не пыталась ее оторвать – просто положила свою ладонь поверх маминой и начала что-то тихо говорить. Слишком тихо, чтобы я могла разобрать слова.

Она ласково шептала, улыбалась и сжимала мамину руку. Мама тряслась сильнее, и на миг показалось, что она снова закричит, но дрожь резко прекратилась, и мама открыла глаза.

– Вы что не спите, девочки? – спросила она сонно, полуприкрыв глаза.

– Мы уже ложились, – ответила Эмма.

Мама кивнула и попыталась двинуться, но рука все еще цеплялась за стол. Она удивленно посмотрела на нее, потом расслабилась и позволила Эмме вывести себя из кухни.

– Пойдем, Птичка, – сказала Эмма.

Я последовала за ними, но перед этим бросила последний взгляд туда, куда мама была повернута лицом. Ее закрытые глаза были направлены на дверь в подвал, которая тоже должна была быть закрыта. Эмма каждую ночь проверяла, что она заперта, перед тем как мы поднимались наверх. Иначе я не могла уснуть.

Но той ночью дверь оказалась приоткрыта.

Я пнула ее, захлопнув, и только потом побежала за Эммой и мамой.

***

За восемь дней до моего дня рождения папа поранился в подвале. В тот день я была с ним и сидела на маленьком диване в углу, читая книгу. Подвал служил нам наполовину гостиной, наполовину кладовкой, а вдоль одной стены была небольшая мастерская папы. После увольнения он почти все время посвящал ремонту дома: новые водостоки, новый пол в столовой, каждый день где-то что-то красил. Думаю, это помогало ему чувствовать себя лучше, и мне нравилось быть рядом, когда он был занят. Тогда он больше всего был похож на прежнего себя.

Папа понемногу начинал злиться. Он строил для Эммы книжный шкаф, но получалось не очень. Я сидела в углу, читала и наблюдала, как оранжевый свет заката просачивается через маленькое высокое подвальное окно. В ушах торчали наушники – без них шум от пилы оглушал. В комнате стоял запах древесной пыли.

Мама всегда ругалась, что я сижу в подвале, когда папа работает инструментами, но он никогда не возражал, а мне нравилось быть рядом. Вдруг по телу пробежал озноб, я невольно поежилась и подняла глаза от книги. Папа остановил работу и стоял теперь, не двигаясь, держа пилу в опущенной руке, и неотрывно смотрел на дверь в погреб.

– Пап? – позвала я, вынув один наушник.

Снаружи темнело, и свет в подвале резко потускнел.

– Пап? – вытащила второй наушник и встала. До того я не слышала, но теперь поняла, что он что-то говорит, бормочет, не отрывая взгляда от погреба.

Погреб был крошечным. Войти туда можно было только из подвала, и родители почти всегда держали дверь запертой, чтобы мы с Эммой там не играли. Но в тот день дверь оказалась открыта.

Внутри было не просто темно – сплошной черный прямоугольник, словно кто-то нарисовал дыру прямо на стене подвала. Папа стоял перед этим провалом, его голос был слишком тихим, чтобы я могла разобрать слова, но мне показалось, что он всхлипывает.

– Папочка? – сказала я, подходя ближе. – С тобой все в порядке? Может пойдем наверх?

Он не отвечал, но когда я подошла достаточно близко, чтобы дотронуться до него, наконец разобрала, что он повторяет:

– Нет. Вас там нет. Ни тебя, ни ее. Пожалуйста. Нет.

Он шептал это снова и снова, глядя в темноту, и дрожал, как мама в кухне несколько дней назад.

– Папа? – прошептала я, протягивая руку...

Пила взревела, как лев. Циркулярная пила с круглыми зубчатыми дисками, включенная в розетку. Папа держал ее опущенной, и вдруг она зажужжала, диск закрутился, врезался в его ногу.

– Папочка! Мам! Эмма! – крикнула я.

Я бросилась к шнуру, выдернула вилку. Папа сразу пришел в себя. Он посмотрел на ногу и закричал.

Эмма уже бежала по лестнице вниз, мама шагала позади. Следующий час был туманным: полотенца, кровь, поездка в больницу. Папе повезло: два неглубоких пореза и один чуть глубже в мышце бедра. Всего тридцать пять швов, один вечер в приемном покое и счет, который оказался для него больнее всего.

Домой мы вернулись около часа ночи. Мы с Эммой помогли папе устроиться на диване, а мама собралась спуститься, чтобы прибраться в подвале.

– Оставь до утра, Сьюзен, – сказал папа. 

– Не хочу, чтобы кровь въелась в ковер…

– Оставь, – рявкнул он, потом смягчил голос: – Пожалуйста, Сьюзен, уже поздно. Отдохни. Я сам уберу завтра.

Мама кивнула, но выглядела потрясенной. Мы с Эммой принесли папе одеяла. Когда я вернулась, он поймал меня за руку:

– Спасибо, Птичка, – сказал он. – Не знаю, что на меня нашло… но если бы ты не сообразила, я остался бы без ноги.

Я покраснела, Эмма поцеловала меня в макушку.

– Птичка-герой, – сказала она.

Папа улыбнулся, но улыбка быстро погасла.

– Девочки, обещайте, что будете держаться подальше от подвала, – сказал он.

– Но я там читаю, – протестовала я. – Меня же вроде не наказали. Ты сам сказал, что я молодец…

Папа поморщился.

– Тебя никто не наказывает. Ты все сделала правильно. Просто я не уверен, что в подвале безопасно.

– Что там опасного? – спросила Эмма.

– Я… не знаю, – признался папа. – Там вроде бы ничего опасного, просто… ладно, хотя бы по ночам туда не спускайтесь.

– Почему? – спросила Эмма.

– Просто пообещайте.

Голос папы был тихим, но твердым, и мы пообещали не ходить в подвал после темноты.

Свое обещание мы сдерживали до тех пор, пока в подвал в мой день рождения не забралась Шарлотта. Коричневый кролик, подарок от Эммы накануне дня, когда мне должно было исполниться одиннадцать.

***

– Я знаю, твой день рождения завтра, но не выдержала, – сказала Эмма, когда вручила мне Шарлотту и большую клетку. – Папа делает ей уличный домик, чтобы она могла жить на улице, когда будет тепло, а пока Шарлотта поживет у тебя в комнате.

Я влюбилась в Шарлотту мгновенно. Она была маленькой, с рыже-коричневой шерстью и забавной привычкой проводить лапкой по носу. Мы с Эммой весь день играли с кроликом у меня в комнате, смотрели, как она прыгает по полу и кормили листьями салата. Мама с папой периодически заглядывали к нам. Оба выглядели счастливее, чем за долгое время. Папа в это время работал в саду над домиком для Шарлотты. После несчастного случая он перенес большую часть инструментов из подвала в сарай.

Днем мы с Эммой еще могли спускаться в подвал – набрать консервы из кладовой, взять настольную игру или уединиться с книгой, – а папа избегал подвала полностью. Он даже поставил новый засов и стал запирать дверь на ночь. Когда мама спросила почему, он сказал, что боится, как бы через погреб ночью не пролезли животные.

Маму это озадачило, но спорить она не стала. Думаю, все мы чувствовали странное беспокойство, исходящее из подвала: мои сны, мамин лунатизм, папин несчастный случай. Я пыталась обо всем этом не думать перед своим днем рождения, а часы, проведенные за наблюдением за тем, как Шарлотта скачет по комнате, наконец-то позволили расслабиться. Кролик был спокойным и ласковым; уже в первый день она ела салат прямо из моей руки. Шарлотта была еще и смышленой – ну или клетка, которую выбрала Эмма, оказалась с дефектом. Так или иначе, проснувшись ночью после очередного сна о подвале, я обнаружила, что клетка пустая, и в панике побежала к Эмме.

Было поздно, далеко за полночь, и мы крались по дому, шепотом зовя Шарлотту и стараясь не разбудить родителей. Мы тщательно обыскали второй этаж, но кролика нигде не было. В гостиной и столовой – тоже. Когда мы вошли на кухню, Эмма застыла.

– Ты слышала? – спросила она.

– Что?

– Тихо. Слушай.

Царап… царап… царап.

С противоположной стороны двери в подвал доносился слабый скребущий звук.

– Птичка, смотри.

Эмма указала на засов двери. Папа каждый вечер запирал подвал на навесной замок, но этой ночью он был открыт. Я увидела замок на полу – будто он сам отвалился.

– Может, папа забыл? – сказала я. Царапанье усилилось. – Эмма, это точно Шарлотта.

Я потянулась к двери, но Эмма схватила меня за плечо.

– Нам нельзя. Давай позовем маму с папой. Они спустятся.

Шкрябанье стало громче, отчаяннее. Потом послышался жалобный писк.

Я вырвалась.

– Ей, может, больно.

Дверь подвала легко распахнулась, будто кто-то толкнул ее изнутри. Я наклонилась, ожидая увидеть Шарлотту на верхней ступеньке. Но там была только чернота, такая плотная, будто осязаемая тьма.

– Шар… Шарлотта? – прошептала я.

– Птичка, вернись, – позвала Эмма.

Я повернулась к ней, но не успела ничего сказать – что-то холодное схватило меня за щиколотку и дернуло. Лестница была покрыта ковролином, но падение все равно вышло жестким. Я ударилась головой, но полностью сознание не потеряла, хотя в глазах все поплыло.

– Птичка, Птичка, очнись, – шептала Эмма.

Я открыла глаза и увидела, как она склонилась надо мной. Ее глаза были широко раскрыты и метались по сторонам. Сестра выглядела страшно напуганной. Первой мыслью было, что я просто сильно ушиблась.

– Эмма?

Она тут же посмотрела на меня и приложила палец к губам.

– Тише. Здесь кто-то есть.

Я села, поморщившись. Синяков будет много. Мы сидели у подножия лестницы в подвале. В комнате было сумрачно, но не так темно, как казалось сверху. В свете было что-то странное – будто вымыли весь цвет, все выглядело серым, а тени – очень глубокими. И из-за этого света я не сразу поняла, что весь подвал неправильный. Он был намного, намного больше, чем должен: раз в четыре-пять.

И мебель была другой. Почти как наша – но нет. Диван меньше и красный вместо серого, но с тем же рисунком. Он стоял не у стены, а почти посредине комнаты. Ноги у кресел были чуть длиннее обычного, а книжный шкаф в углу – шире и ниже. На стенах висели картины и плакаты, но из-за освещения их нельзя было толком разглядеть. И то, что я все-таки различила, мне не понравилось.

– Птичка, нам надо наверх, – прошептала Эмма. – Сейчас. Пока он нас не заметил.

– Кто?

Эмма не ответила. Она указала на диван. Я, не понимая, всмотрелась – и закричала, когда поняла, что вижу.

Над спинкой медленно поднималась верхняя часть мужской головы – бледная, лысая. Он остановился так, чтобы все ниже глаз оставалось скрыто. Глаза смотрели прямо на нас. Я не видела рот, но была уверена, что он улыбается.

– Мам! Папа! Мамочка! – завопила я.

Глаза впились в меня, а голова задрожала. Я поняла, что он смеется, хрипло. Смех перешел в скрежет – тот самый, который мы слышали, когда искали Шарлотту. Потом опять в стон, и снова в смех.

– Бежим, – сказала Эмма и потащила меня вверх по лестнице.

Дверь в подвал оставалась открытой, и я видела кухню, залитую светом от всех включенных нами ламп. Мы ползли и бежали, цепляясь за ступени. Я тяжело дышала, когда Эмма наконец остановилась. Как бы быстро мы ни поднимались, дверь не становилась ближе.

– Эмма, что происходит?

Сестра тяжело дышала и тряслась, но все еще держала меня за руку.

– Не знаю, Птичка. Не знаю. Может, нам снится.

Я глянула вниз. Ни головы, ни дивана – ничего не было видно.

– Не думаю, что это сон.

– Наверное, нет. Но в любом случае, похоже, этим путем не выбраться.

Как будто в подтверждение, дверь наверху начала медленно закрываться. Мы с новой силой бросились вверх, и снова без толку. Даже не приблизились к двери, а на лестнице стало темнее. Я снова посмотрела в подвал и ахнула. Мужчину не было видно, но диван явно придвинулся ближе.

– Эмма, смотри.

– Все хорошо. Все будет хорошо, – сказала она, но ее рука дрожала не меньше моей.

– Наверняка мама с папой нас услышали, да? – спросила я.

– Да. Конечно. Птичка, посмотри на меня, не плачь, все хорошо. Наверняка они уже спускаются. Просто нужно…

Раздался ужасный визг. Пока мы смотрели друг на друга, диван опять подвинулся. Теперь он стоял всего в десяти шагах от нижних ступеней.

– Птичка, нам нужно двигаться, – прошептала Эмма. – Когда я скажу «беги», просто беги изо всех сил, ладно?

– Куда?

– Просто за мной. Беги.

Эмма сорвалась с места, потянув меня за собой. На этот раз мы побежали вниз и вылетели в подвал на полном ходу. Она повела меня мимо дивана. Я все равно допустила ошибку и оглянулась – и успела увидеть, как из-за спинки опять выглядывает голова. Он наблюдал, но не вставал.

Мы бежали и бежали, казалось, вечно. Подвал не кончался. Иногда под ногами был ковер, иногда – дерево, один раз – какая-то плитка, но конца не было видно. Наконец мы, задыхаясь, остановились. Лестница теперь была далеко, значит, хоть немного мы продвинулись. И красный диван едва виднелся. Впервые с того момента, как я упала, я ощутила, что страх немного отступает.

За диваном что-то поднялось. Из-за странного света и расстояния я не видела деталей, только силуэт – ростом и формой как человек, бледный, как рыбы, живущие в глубине океана, куда не доходит солнце. Он пошел к нам, потом побежал на двух ногах, а затем опустился на четвереньки, как зверь.

Я снова закричала, зовя маму и папу. Эмма дернула меня за руку, и мы опять рванули прочь. Каждый раз, когда я оглядывалась, эта штука была ближе, а в подвале темнело с каждой секундой. Я заметила дверь в погреб.

Я вырвала руку и метнулась к ней.

– Эмма, спрячемся!

– Подожди!

Я ее уже не слушала; я была на грани истерики, вокруг становилось все темнее, а существо дышало у нас за спиной, почти сопело. Я распахнула дверь, и меня чуть не вывернуло наизнанку – запах был ужасным. Он напоминал мне свалку в летний жаркий день: гниющая еда, грязь и плесень стояли, как слезоточивый газ.

Из погреба пахло все сильнее. Я попыталась закрыть дверь, но изнутри кто-то упирался. Та сила была явно сильнее меня. Дверь все шире распахивалась, пока Эмма не врезалась в нее всем весом. Мы обе уперлись, и на секунду показалось, что нам удастся ее захлопнуть. Потом из щели выскользнула тонкая, костяная, белая рука и схватила меня за запястье. За ней потянулись другие. Они хватали меня, рвали за волосы. Я кричала, и Эмма помогала, отрывая от меня бледные пальцы с грязными ногтями, а когда они не отцеплялись – даже вцепляясь в них зубами.

Объединив силы, мы все-таки смогли меня вырвать, и я отшатнулась от погреба. Эмма шагнула ко мне – и тут рука вцепилась в ее волосы и дернула назад. Никто из нас уже не удерживал дверь. Она распахнулась настежь, и десятки рук потянулись к Эмме. Она смотрела мне прямо в глаза, попыталась что-то сказать, но грязная ладонь закрыла ей рот. Все новые и новые руки хватали ее и тянули в темноту погреба.

Дверь с грохотом захлопнулась, и все вокруг изменилось. Свет снова стал обычным тусклым светом нашего подвала. Мебель стояла на местах, стены были там, где должны. Я стояла в нашем подвале лицом к двери погреба.

С другой стороны раздался вопль Эммы. Страшный крик боли.

– Эмма, – закричала я, распахивая дверь.

Внутри сестры не было, только полки, заставленные банками.

– Мам! Папа! – завопила я. – Помогите! Помогите!

Я испытала невероятное облегчение, услышав, как они бегут. Родители спустились по лестнице, все еще в пижамах, и нашли меня рыдающей в истерике, снова и снова открывающей и закрывающей дверь погреба. Я пыталась объяснить, что кого-то утащило Эмму, что надо ее искать, но слова путались от всхлипов, я так сильно рыдала, что папа просто поднял меня на руки и понес наверх.

Они хотели везти меня в больницу, но я категорически отказалась садиться в машину. В итоге мы сидели на диване, пока я не успокоилась настолько, чтобы говорить. Я рассказала кратко все, что произошло после того, как проснулась и увидела пустую клетку: как Эмма помогала искать по дому, про звуки в подвале, падение с лестницы, про человека за диваном и про руки в погребе, утащившие Эмму во тьму.

Родители переглянулись.

– Кто такая Эмма? – спросила мама.

Я не смогла ответить сразу.

– Эмма, – сказала я, отдышавшись. – Эмма Эмма. Моя сестра. Мы должны ее найти. Вы должны ее найти. Пожалуйста.

– Доченька, мне кажется, ты очень сильно ударилась, – сказал папа. – У тебя нет сестры. Ты у нас одна-единственная.

– Как думаешь, у нее сотрясение? – спросила мама. – Давай я принесу лед для шишки.

Мне стало дурно. Я оглядела комнату, полную семейных фотографий, и увидела, что на снимках нет Эммы. Что-то внутри меня надломилось, и я окончательно сорвалась. Кричала, рыдала, рвала на себе волосы; родители в итоге все равно вызвали скорую – в машине меня просто не могли довезти. Они сделали мне укол, и очнулась я уже в больнице.

***

Следующие недели прошли как в тумане. Меня держали взаперти и под лекарствами три или четыре дня, пока я не перестала бесконечно кричать имя сестры. Вокруг сменялись врачи, психотерапевты, мама даже позвала священника, хотя обычно мы ходили в церковь только на Рождество и Пасху. Никто не верил моим рассказам про подвал, все настаивали, что никакой Эммы не было, что она – воображаемый друг.

Когда меня наконец отпустили домой, я облазила весь подвал по сантиметру. Никаких следов Эммы – ни там, ни где-то еще в доме. Зато нашли Шарлотту – в клетке. Когда я спросила, где ее отыскали, мама сказала, что кролик вообще никуда не девался, просто он так глубоко закопался в опилки, что я его не разглядела. Они все это время ее кормили.

– Мы пытались тебе сказать пару раз, – сказал папа, – но… э-э, с тобой тогда было непросто разговаривать при всех этих лекарствах и посетителях.

Я разрыдалась, прижимая к себе Шарлотту. Она была доказательством.

– Эмма подарила мне кролика. Эмма настоящая.

– Нет, солнышко, это мама купила тебе кролика, – сказал папа.

Мама посмотрела на него удивленно:

– Я думала, это ты купила ей Шарлотту?

– Видите? – воскликнула я. – Это Эмма. Это была Эмма.

Они на секунду замолчали, будто запутались, но быстро отмахнулись.

– По-моему, мы вместе ее выбирали, – сказала мама.

– Ага, – поддержал папа. – В том магазинчике у торгового центра, помнишь? Мы оба ее выбрали.

Это вызвало у меня очередной приступ паники. Еще один визит к врачу. Еще одна ночь в мутном забытье, потому что только бензодиазепины и рисперидон могли подарить мне сон без сновидений.

После того второго раза я поняла, что об Эмме с родителями лучше не говорить. Когда меня опять выписали, я тихо, по-своему начала искать хоть какие-то доказательства, что сестра существовала. Ее подруги ее не помнили, учителя – тоже. Никаких фотографий, никакого следа, никаких записей. Но я не сомневалась в своих воспоминаниях. Они были слишком цельными, слишком живыми, их было слишком много.

Через месяц после исчезновения Эммы мне снова приснился сон о подвале. Я проснулась и тихо спустилась вниз. Папа все еще запирал дверь каждый вечер, но той ночью замок снова лежал на полу. За дверью слышалось царапанье. Руки дрожали. Эмма была там в ту ночь – я уверена. Я могла ее найти, может быть, даже вытащить. А если нет, если и меня затянуло бы – по крайней мере, мы остались бы вместе. По крайней мере, она не останется одна.

Когда я коснулась ручки, царапанье перешло в тихие всхлипы. Я изо всех сил пыталась повернуть ручку, но руки отказались слушаться. В голове вспыхивали картинки: тот, кто прятался за диваном, руки в погребе, смрад и крик Эммы. Я не смогла снова туда спуститься.

Всхлипы перешли в хриплый смех, и он преследовал меня, пока я бежала будить родителей. Я привела их к подвалу, хоть и знала, что момент упущен. Замок опять висел на месте, и, когда папа открыл дверь, подвал был просто подвалом.

Еще один срыв. Третья госпитализация.

Мои приступы были дорогим удовольствием. Нам повезло лишь в одном: папа нашел хорошую работу. Только для нее пришлось переехать на другой конец штата. Сначала я возмущалась, но, если честно, внутри радовалась – радовалась, что уеду от того подвала. После ночи, когда я не смогла открыть дверь, я стала стараться слушать родителей и врачей. Пыталась убедить себя, что, может, Эмма и правда была всего лишь воображаемой подружкой, выдуманной старшей сестрой.

Но по-настоящему я в это никогда не поверила.

***

Мое детство прошло в тумане антидепрессантов и антипсихотиков. Юность принесла новые способы заглушить навязчивые сны: я напивалась до отключки, глотала таблетки, тянула порошки, курила, кололась – все, лишь бы заснуть без сновидений. Всю свою жизнь я бежала от той ночи в 1999-м. Я даже перестала отмечать день рождения… но всегда покупала цветы к дню рождения Эммы.

Эмма, прости. Прости, что я оставила тебя в темноте на столько лет. Прости, что не была смелее. Прости, что не попыталась тебя спасти. Я провела всю жизнь, пытаясь тебя забыть, потому что слишком боялась помнить.

Много лет я думала, что было в том подвале. Сначала казалось, будто оно всегда там жило, спало, ждало, пока наша семья не станет слабой и ранимой. Но теперь я знаю правду. Все, что произошло в подвале, началось из-за голодной, блуждающей сущности. Зла, которое подкрадывается и захватывает. Заражение. Нашествие.

Я знаю это теперь потому, что прошлой ночью нашла в своей кухне дверь там, где ее быть не должно. В моем нынешнем доме, где я живу одна, нет подвала. Ни в одном доме по соседству нет. Мы слишком близко к океану. Но каким-то образом дверь в подвал из моего детства – та самая, до мельчайших деталей – сейчас здесь. Пока я это пишу, я слышу слабое, едва различимое царапанье. Оно нашло меня спустя все эти годы.

Отлично.

Эмма, прости, что оставила тебя в темноте на столько лет. Прости, что была трусливой. Прости, что не попыталась тебя вытащить. Но сегодня я это сделаю. Или исчезну вместе с тобой.

В любом случае – больше никакого бегства. 

До скорого, Эмма.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Все началось шесть месяцев назад. Я только что закончил аспирантуру с дипломом магистра истории, с горой долгов, вызывавших у меня ночные приступы тревоги, и с резюме, которое игнорировали все музеи и университеты в радиусе трех штатов. Я отправлял резюме везде: в розничную торговлю, на ввод данных, в кофейни. Мне оставалось примерно две недели до того, как я должен был бы вернуться в свободную комнату в доме родителей, когда я увидел объявление. Оно было едва заметным, размещенным на доске объявлений о вакансиях в сфере высшего образования, на которой я даже и не помнил, когда зарегистрировался.

«Помощник архивариуса. 

Фонд. 

Конфиденциальность, точность и исключительная способность запоминать информацию имеют первостепенное значение. Опыт работы не требуется. 

Щедрая оплата»

«Щедрая» было ещё мягко сказано. Указанная сумма превышала совокупный доход моих родителей. Сначала я подумал, что это опечатка или мошенничество. Но я был в отчаянии, поэтому доработал резюме и отправил его, не ожидая ответа.

На следующий день мне позвонили. Женщина по телефону говорила мягким, но уверенным голосом. Она не спрашивала о моем опыте или образовании. Вместо этого она задала ряд странных вопросов. 

«Когда вам было десять лет, какой узор был на обоях в кухне вашей бабушки?» 

«Опишите обложку третьей книги, которую вы видите, когда представляете себе книжную полку из своего детства»

«Как называлась улица, мимо которой вы проехали сегодня утром, прежде чем свернуть на нужную дорогу?»

К счастью, мой мозг просто... впитывает информацию. Детали прилипают к нему, и я точно знаю, что это связанно с фотографической памятью и сенсорными ощущениями. Я могу закрыть глаза и пройтись по дому бабушки, почувствовать прохладу линолеума под ногами, почувствовать запах ароматических трав, которые она хранила в миске на серванте. Я ответил на все вопросы, и женский голос поговорил: 

«Пожалуйста, будьте по этому адресу завтра ровно в 9 утра. Одевайтесь как на собеседование».

Место располагалось в центре города. Небоскреб без названия на фасаде, только сложный, переплетенный символ над тяжелыми бронзовыми дверями, похожий на стилизованный узел. Вестибюль походил на пещеру, выточенную из мрамора и тишины. Далее воздух был прохладный и неподвижный, как в соборе. Мужчина в простом, идеально сшитом сером костюме встретил меня и провел к лифту, после чего поднялся на этаж, на котором не было кнопок. Для этого он использовал ключ.

Собеседование проводил мужчина, которого я теперь знаю только как Супервайзер. Его бледные глаза, казалось, проникали сквозь меня, и было трудно определить его возраст. Супервайзер объяснил мне суть работы. По его словам, она была проста. Но это было обманчиво. Каждый день мне будут давать одну фотографию. Моя задача состояла в том, чтобы изучать эту фотографию с 9 утра до 5 вечера. Я должен был впитать ее в себя. Запомнить каждую мелочь. Игру света, зернистость изображения, выражения лиц, швы на пальто, трещины на тротуаре, отражение в окне.

– Ты станешь живой летописью, – сказал он тихим голосом. – Ты не будешь ничего записывать. Ты не будешь делать копии. Ты не будешь обсуждать свою работу с кем-либо. В пять часов я заберу фотографию, а ты будешь смотреть, как я ее сжигаю. Девиз Фонда - «Quaedam optime memorandum». Некоторые вещи должны остаться лишь в памяти.

Это была самая странная работа, о которой я когда-либо слышал. Но долг давил, а сумма, указанная в контракте, который он протянул мне через махагоновый стол, могла изменить всю мою жизнь. И я подписал.

Мое рабочее место находилось в огромном круглом помещении, напоминавшем паноптикум. Десятки одинаковых деревянных кабинок были расположены концентрическими кольцами и обращены к центральной колонне. Каждая кабинка представляла собой небольшую трехстороннюю будку с удобным стулом, столом и одной лампой. В комнате было еще около тридцати человек, но единственным звуком было тихое шуршание одежды и низкий, постоянный гул системы климат-контроля здания. Все молчали. Никто даже не смотрел друг на друга. Все сидели, как и я: опустив головы, сосредоточенные с почти пугающей интенсивностью. У них был тот же взгляд, который я видел в зеркале каждое утро: смесь интеллекта и тихого отчаяния.

На первой фотографии был запыленный, пустой бальный зал. Богато украшенная, облупившаяся штукатурка на потолке. Единственная люстра, покрытая паутиной. Солнечный свет проникал через грязное арочное окно, освещая вселенную танцующих пылинок. Вот и все. В течение восьми часов я просто... смотрел. Я запомнил, как падали тени, особый узор пятен от воды на дальней стене, количество хрустальных подвесок, отсутствующих на люстре (семнадцать). В 5 часов вечера пришел супервайзер, взял фотографию щипцами, и я последовал за ним в небольшую звукоизолированную комнату, в которой стояла лаконичная современная печь. Он открыл ее, засунул фотографию внутрь и нажал кнопку. Раздался тихий гул, вспыхнул оранжевый свет, и фотография исчезла. Мужчина кивнул мне, и я пошел домой.

Дни пошли своим чередом. Каждое утро – новая фотография. 

Свадьба 1920-х годов, у невесты натянутая улыбка. 

Грязный заводской цех, мужчины в кепках, мрачно смотрящие на какую-то машину. 

Пустынный участок шоссе в сумерках, единственная брошенная машина с открытой дверью. 

Переполненный рынок в городе, который я не мог опознать, лица размыты от движения, за исключением одного маленького ребенка, смотрящего прямо в камеру с совершенно бесстрастным выражением лица. 

Все фотографии без подписей. Ни даты, ни места, ни контекста. Просто моменты, застывшие и безмолвные.

Коллеги друг друга игнорировали. Иногда мы кивали друг другу в лифте или в бесцветной комнате отдыха, где разогревали в микроволновке наши грустные одинокие обеды. Но мы никогда не разговаривали. Это было правило, и очень строгое. Как будто мы все были частью какого-то молчаливого монашеского ордена. Я видел женщину, которая не могла быть старше меня, но в ее глазах был застыл отстраненный взгляд ветерана войны. Пожилой мужчина постоянно потирал левую височную область, совершая ритмичные движения, пока смотрел на свои фотографии. Мы все были сами по себе.

Сны начались примерно через месяц.

Сначала это было просто эхо. Мне снилось, что я стою в запыленном бальном зале и чувствую запах гниения и сырости. Я слышал слабое, призрачное эхо вальса. Просыпался с чувством беспокойства, но не придавал этому значения. Мне приходилось весь день смотреть на фотографии, конечно, они проникали в мое подсознание.

Но с каждым днем они становились все сильнее. После недели, проведенной за запоминанием фотографии мрачной семьи на провисшем крыльце в месте, похожем на «пыльную чашу», мне приснился сон, в котором я был отцом. Я чувствовал под рукой шероховатое, обломанное дерево перил крыльца, песок между зубами, грызущий, безнадежный голод в желудке. Я испытывал отчаянную, защитную любовь к женщине и детям рядом со мной, любовь настолько сильную и болезненную, что когда я проснулся, грудь сдавила боль.

В день, когда я изучал фотографию обрушенного входа в шахту, я всю ночь видел сны о темноте. Давящий вес земли над головой, вкус угольной пыли, леденящий подземный холод, проникающий в кости. Слышал крики других мужчин, приглушенные и полные ужаса, и стоны сдвигающихся камней. Я проснулся, задыхаясь, в пропитанной потом пижаме, с пересохшим от криков горлом.

Это стало новой нормой. Каждую ночь я был туристом в чужой трагедии. Я был солдатом в окопе, грязь всасывала ботинки, в воздухе витал запах пороха и страха. Я был одинокой женщиной на маяке, вокруг бушевала буря, как голодное чудовище, волны разбивались о камни с силой пушечных ядер. Я был свидетелем автомобильных аварий, пожаров, ссор, пропитанных тихой, ядовитой яростью. Я жил сотнями разных жизней, и ни одна из них не была моей.

Собственная жизнь стала казаться мне блеклой и нереальной. Я шел в продуктовый магазин, и текстура современного тротуара казалась мне странной, чуждой. Яркие цвета в отделе с хлопьями казались кричащими и громкими по сравнению с сепией и черно-белым миром, в котором я жил каждую ночь. Мои собственные воспоминания стали... размытыми. Приходилось сильно концентрироваться, чтобы вспомнить имя своего соседа по комнате в общаге, но я мог точно описать узор ржавых пятен на корпусе затонувшего корабля, который я изучал в течение восьми часов три недели назад.

Первая серьезная трещина появилась во вторник. На протяжении всего дня я вглядывался в одну особенно запоминающуюся фотографию. На ней был запечатлен уличный перекресток, судя по автомобилям и одежде, где-то в конце 70-х годов. Толпа людей собралась, глядя на что-то, находящееся за пределами кадра. На их лицах читалось сочетание шока и болезненного любопытства. Но в течение восьми часов мое внимание было приковано к одному мужчине на краю толпы. Он был моложе, может быть, лет двадцати с небольшим, с густыми усами и в джинсовой куртке. Он не смотрел на то, что происходило в центре событий. Он смотрел в сторону, его лицо было бледным, глаза широко раскрытыми от какого-то особого, личного ужаса. Он был единственным, кто выглядел по-настоящему испуганным.

Вечером, по дороге домой, я увидел его.

Он стоял на другой стороне улицы, пока я ждал, чтобы перейти дорогу. Конечно, он был старше. Его усы поседели, а на лице проступили морщины, оставленные прожитыми сорока с лишним годами. Но это был он. Те же широко посаженные глаза, та же форма челюсти. Джинсовой куртки не было, ее заменило помятое твидовое пальто, но это был несомненно тот самый человек с фотографии.

Я замер. Сердце забилось в груди. Это должно было быть совпадение. Игра света, перевозбужденный мозг, создающий связи, которых не было. Но потом он повернул голову, и его глаза встретились с моими через четыре полосы дороги.

В его лице отразилось узнавание. А затем – ужас. Точно такое же выражение, как на фотографии. Суровый, душераздирающий ужас, который, казалось, высасывал весь воздух из пространства между нами. Он смотрел на меня, как на призрака. Как на то самое существо, от которого он бежал на углу той улицы много лет назад. Он пошатнулся, повернулся и практически побежал, исчезая в вечерней толпе.

Я долго стоял на месте, светофор менял цвета с красного на зеленый и снова на красный, мир вокруг продолжал движение, а мой собственный мир остановился, вызывая тошноту.

Именно тогда началась настоящая паранойя. Тишина архива, когда-то умиротворяющая, теперь казалась угрожающей. Чрезмерная сосредоточенность коллег больше не выглядела как профессиональная преданность делу, а скорее как отчаянная попытка удержать что-то на расстоянии. Я начал наблюдать за ними более внимательно. Мужчина, который потирал виски: его рука иногда дергалась, пальцы раздвигались, как будто он пытался отогнать что-то. Замученные глаза молодой женщины время от времени обращались к пустому месту в ее кабинке, она на секунду задерживала дыхание, прежде чем снова заставляла себя смотреть на фотографию.

Я должен был узнать, что происходит. И нарушил главное правило.

В комнате для перерывов я дождался мужчину, потирающего виски. Он разогревал в микроволновке контейнер с чем-то, похожим на обычный рис. Я подошел к нему, сердце колотилось. «Извините», — произнес я, но голос прозвучал ржаво и громко в тихой комнате.

Мужчина вздрогнул. Он не просто повернулся, а физически отскочил назад, ударившись спиной о стойку. Он посмотрел на меня широко раскрытыми, испуганными глазами и отчаянно затряс головой. Схватив свой рис, он почти выбежал из комнаты, не глядя мне в глаза, не произнеся ни слова. 

Послание было ясным. Мы не разговариваем. Мы не можем разговаривать. Может быть, нам не разрешают, а может быть, мы просто боимся того, что может случиться, если заговорим. 

А потом люди начали исчезать. В один из понедельников кабинка слева от меня опустела. Человек, который сидел там, тихий парень с редеющими волосами, просто... исчез. Никто об этом не проронил ни слова. Его стол был расчищен, как будто его никогда и не было. Две недели спустя исчезла и женщина с замученными глазами. Ее кабинка тоже была вычищена. Не было никаких внутренних записок, никаких прощальных открыток, только тихая, растущая пустота в наших рядах. Их уволили? Они уволились? Или это было что-то еще?

Я погружался в пучину. Квартира больше не казалась моей. Я улавливал движение в поле зрения и, оборачиваясь, видел тень, похожую на солдата в плаще. В ясную ночь моя гостиная наполнялась запахом озона и дождя – призрачным эхом фотографии дерева, пораженного молнией.

Прорыв, если его можно так назвать, произошел на прошлой неделе. Я сел за стол и рукой задел что-то, приклеенное к его нижней части. Это был маленький сложенный листок бумаги. Кровь застыла в жилах. Это казалось преднамеренным, тайным. Подождав, пока руки перестали дрожать, я сунул листок в карман. Весь день я провел в состоянии оцепенения, глядя на фотографию одной увядшей черной розы, лежащей на мощеной улице, и думая только о записке в кармане.

Вечером, в уединении своей квартиры, я развернул ее. Это была не записка в традиционном смысле. Это была просто строка буквенно-цифровых символов: A7B3-C9D1-E4F8.

Я понятия не имел, что это означает. Код? Адрес веб-сайта? Потом я вспомнил. У каждого архивариуса в раздевалке был небольшой личный сейф для ценных вещей. Мы сами устанавливали комбинации. Но это не похоже было на комбинацию. Это похоже было на серийный номер. Или ключ.

На следующий день я посмотрел на кабинку женщины с опустошенным взглядом. Я рискнул. Когда все ушли, с сердцем, которое билось так сильно, что я слышал его в ушах, я пошел в раздевалку. Нашел ее шкафчик. Рядом с циферблатом для набора кода было маленькое, почти незаметное отверстие для ключа. Это был запасной ключ. Должно быть, это было оно. Я поискал ключ, но потом понял. Последовательность цифр была паролем для цифрового замка на ее сейфе, я ввел ее. Раздался тихий звуковой сигнал и громкий щелчок.

Ящик был заполнен бумагами. Обрывками, тетрадями, листами, исписанными суматошным, паутинным почерком. Это было запретное знание. То, что нам категорически запрещалось делать. Она все записывала.

Собрав все в сумку, я убежал.

Последние три дня я внимательно изучал ее записи. Это не единое, последовательное повествование. Это фрагментарные, отчаянные исследования блестящего, испуганного ума. Там есть вырезки из малоизвестных исторических журналов, распечатки с форумов по физике и страницы и страницы ее собственных выводов.

И я наконец понял.

Согласно ее записям, определенные моменты времени, определенные места настолько насыщены трагедией, насилием или какими-то сильными, парадоксальными эмоциями, что они создают своего рода... шрам на реальности. Резонанс. Она использовала много терминов, которые я едва понимал: квантовая запутанность, временные петли обратной связи, мнемонический резонанс. Но термин, который она постоянно повторяла, который она снова и снова писала на полях, был genius loci. «Дух места». Но она добавила свое собственное определение: Genius Loci Malignum.

Это не просто воспоминания о плохих событиях. Это сами события, которые все еще эхом отзываются во времени. Это моменты, которые стали одушевленными, хищными. Убийство, которое было настолько жестоким, что отпечаталось в комнате, и теперь сама комната набрасывается на любого, кто в нее входит. Парадокс, как человек, который появляется на фотографии отряда своего деда за много лет до своего рождения, создавая петлю, которая притягивает... нечто. Нежелательное внимание извне. Это сбои в структуре вселенной. Призраки момента, места, мысли.

Задача Фонда – находить эти сбои. Они их захватывают. И чтобы захватить опасный момент, осознанное воспоминание, они делают фотографию. Фотография действует как физический якорь, ключ. Но она нестабильна. В записке объяснялся процесс.

Шаг 1: Фотография изолирует сущность. Она запечатлевает genius loci в одном статичном изображении. 

Шаг 2: Архивариус, благодаря интенсивной, длительной концентрации, переносит якорь с фотографии в свое собственное сознание. Наши фотографические воспоминания, наша способность впитывать каждую мелочь — это необходимое условие для работы клетки. Мы запоминаем изображение настолько досконально, что наш разум становится новым сосудом. 

Шаг 3: Фотография сжигается. Это уничтожает исходный физический якорь, оставляя сущность полностью запертой в уме архивариуса. Ей некуда больше деваться.

Мы - тюрьмы. Человеческие тюрьмы для вещей, которые не должны существовать.

Девиз «Некоторые вещи должны остаться лишь в памяти» — это жестокая, буквальная шутка. Их помним мы, и только мы, чтобы остальной мир мог забыть. Чтобы эти злые эхо не просочились наружу и не причинили вреда кому-то еще. Немногие страдают за многих.

Записи в дневнике женщины отражали ее упадок.

«12 октября: заархивировала обрушение набережной. В тишине я все еще слышу крики. Иногда я чувствую запах соленой воды и жареного теста».

«4 ноября: Сегодня в метро видела поджигателя с фотографии пожара на складе. Он посмотрел прямо на меня и улыбнулся. Это была не человеческая улыбка».

«19 декабря: Сестра приехала в гости. На мгновение ее лицо стало не ее лицом. Это было лицо фарфоровой куклы с фотографии из заброшенной детской комнаты. Я закричала. Она решила, что у меня нервный срыв».

«8 января: Я заархивировала 112 аномалий. Свободного места уже почти не осталось. Не помню, что я ела на завтрак, но точно знаю, сколько пуговиц было на пальто мужчины, исчезнувшего с корабля в 1924 году».

Последняя запись была короткой.

«Они выбираются. Просачиваются. Клетка переполнена».

Я заархивировал уже почти двести из них. Двести этих... сущностей. Клетка переполнена. Моя клетка переполнена. Моя реальность трещит по швам. Вчера вечером я заваривал чай, и в течение целой минуты кухня перестала быть моей кухней. Это был холодный, выложенный плиткой морг с фотографии, которую я изучал несколько месяцев назад. Человек с угла улицы 70-х годов: теперь я вижу его повсюду, в толпе, его лицо всегда искажено тем же беззвучным криком, и он всегда смотрит прямо на меня. Стены моей квартиры иногда мерцают и показывают отклеившиеся обои викторианской комнаты для сеансов спиритизма. Статические помехи в радио шепчут слова на языке, которого я не знаю, но понимаю с холодным ужасом.

Мне кажется, что сейчас я ходячая, говорящая емкость, которая дала течь. И сущности, которые я в себе держу, начинают просачиваться в окружающий меня мир. На днях домовладелец постучал в мою дверь, чтобы спросить о протечке воды, и вздрогнул, увидев меня. Он сказал: «Извините, на секунду... вы выглядели как кто-то другой. Словно множество других людей» и ушел, не сказав больше ни слова, с бледным лицом.

Две ночи назад я оказался в своей ванной, держа в руке бутылку с таблетками. Это казалось самой логичной и рациональной мыслью, которая приходила мне в голову за последние месяцы. Если я покончу с собой, все закончится вместе со мной. Воспоминания, вещи, которые носят на себе отпечаток воспоминаний, все будет стерто. Это будет избавлением. Для меня и для всего мира.

Но когда я уже собирался сделать это, в голове прозвучал голос Надзирателя. «Ты станешь живой летописью». И я понял с внезапной, леденящей уверенностью, что это именно то, чего они хотят. Это конец рабочего цикла. Это пенсионный план Фонда. Они нанимают нас, наполняют нас этими ужасами, пока не сломаемся, а потом мы сами «уходим на пенсию». Чисто, эффективно и завершает окончательное сжигание.

Так что теперь я в ловушке.

Я не могу так дальше жить. Я теряю себя. Мои собственные воспоминания кажутся старыми, выцветшими фотографиями по сравнению с яркими кошмарами высокой четкости, которые я вынужден нести. Но я не могу убить себя, потому что это значит играть по их правилам. Это значит дать им победить. Значит делать за них их грязную работу. Есть ли другой выход? Можно ли бороться с воспоминаниями? Можно ли изгнать воспоминания?

Сейчас я сижу в своей квартире. Свет мерцает. В отражении темного экрана мое лицо - мерцающий монтаж из сотни других лиц. Солдат, невеста, заводской рабочий, испуганный мужчина на углу улицы. Гул здания звучит то как вальс, то как рев огня, то как вой морской бури.

Они все здесь. И они хотят выбраться.

Что мне делать?

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Березин Дмитрий специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я работаю официанткой в ресторане на Среднем Западе. Несколько недель назад за одним из столиков появилась посетительница. Я говорю “появилась”, потому что не видела, как она вошла, а обычно я очень внимательно слушаю звук дверного колокольчика. Но в тот вечер было довольно оживленно.

Я подошла, чтобы принять заказ.

Женщина сидела спиной ко мне, ее вьющиеся волосы были зачесаны вверх, словно в ретро-фильме. Сзади было трудно определить возраст, но, по-моему, ей было за шестьдесят. Женщина сидела совершенно неподвижно.

Как статуя.

Когда я подошла к столу, то ахнула и уронила ручку.

Женщина не дышала.

Губы были слегка приоткрыты. Кожа была сморщенной и увядшей. Никаких движений. Ни малейшего движения груди.

Но именно глаза выдавали, что она мертва. Немигающие, не видящие и слишком запавшие в глазницы.

– О Боже… – Я сделала шаг назад.

И тогда женщина повернула голову и хриплым голосом сказала: 

– Просто кофе, пожалуйста. – Ее веки медленно опустились. Она все-таки была жива.

– Конечно! Конечно. Молоко или сахар...

– Черный.

Я поспешила принести ей кофе. Обернулась… женщина снова была неподвижна. Когда пришло время расплачиваться, она положила на стол пятидесятидолларовую купюру. Я начала было говорить, что у меня нет сдачи, так как она заказала только кофе, но она произнесла:

– Все в порядке, дорогая. Это покроет счет милой семьи за тем столиком. – Женщина слегка наклонила голову в сторону семьи, что ужинала за угловым столиком.

Постоянные посетители – они приходили сюда каждое воскресенье с детьми. Родители были в разводе. Дети жили с отцом, а мать всегда забирала их на выходные. Это кафе находилось на пути между домами родителей, поэтому они встречались здесь, чтобы обсудить планы на следующую неделю. Всегда оставляли чаевые, а дети рисовали для меня картинки.

– Правда? –  спросила я пожилую даму. – Это очень мило с вашей стороны.

Не сказав ни слова, она встала и ушла.

Семья была приятно удивлена, когда я подошла к ним и сообщила, что их обед уже оплачен. Они спросили, кем, и я ответила, что старушкой из-за соседнего столика. Один из детей озадаченно посмотрел в указанном мной направлении. 

– Я не видел там никакой старушки.

Как странно.

Следующий раз старушка появилась через несколько недель.

Было уже за полночь.

И снова я не услышала колокольчика над дверью.

Я протирала столы, и когда подняла глаза, она сидела на том же месте. Как статуя. Безмолвная.

Я подошла, чтобы принять заказ.

Мне было интересно, стоит ли спросить ее о той семье. Я не видела их в течение нескольких недель с тех пор, как она заплатила за их обед. Это было странно, ведь они приходили каждое воскресенье, а после того, как женщина заплатила за их обед, они больше не появлялись.

Когда я подошла к столику, женщина внезапно вдохнула. Мне показалось, что до этого она сидела так неподвижно, что я даже не была уверена, дышит ли она вообще. Она повернулась ко мне и сказала: 

– Кофе, пожалуйста. Черный

– Конечно.

Поскольку она не была особо разговорчивой, я просто пошла и принесла ей кофе, пытаясь набраться смелости, чтобы завязать непринужденную беседу и спросить о семье.

Но прежде чем я успела это сделать, зазвенел дверной звонок и вошел Карлос. Он был другом моего босса и любил заходить к нам время от времени. Карлос заказал гамбургер, и мы начали болтать о том, как у него дела с его девушкой и с парнем его девушки (я никогда не могла понять связей в его удивительно широком круге знакомых). Оказалось, что он только что взял собаку. Он показал мне фотографии, пока ел.

– Карлос, не хочу тебя обидеть, но... это, наверное, самая уродливая собака в мире, –  сказала я ему.

Он рассмеялся. 

– Никто не хотел ее приютить. Поэтому забрал я.

– Это очень мило с твоей стороны, но эта зверюга выглядит так, будто у нее бешенство.

– Чесотка.

– Что?

– Шучу. Просто дерматит.

Он начал рассказывать мне, как спас собаку, когда я услышала, как кто-то кашлянул, и я вспомнила о женщине за столиком. Черт, я забыла ее заказ! Я поспешила принести ей кофе и, поставив его на стол, спросила, не хочет ли она еще чего-нибудь, а она положила двадцатку и сказала, что это “за гамбургер того милого молодого человека”. Она даже не выпила кофе, что я ей принесла. Просто встала и ушла, не обращая на меня внимания, и не отвечая на вопрос в спину:

– Вы уверены? Почему платите за...

– Эй! –  позвал Карлос. – С кем ты разговариваешь?

– С той женщиной… – Я обернулась, но ее уже не было.

– Какой женщиной? Здесь только ты и я. Ты в порядке? Ты что, под кайфом?

Я посмотрела на деньги в своей руке. Они были вполне реальными.

– Бургер за счет заведения, –  сказала я ему.

– Правда? Спасибо! 

Он проглотил последний кусок, вскочил и сказал, что опаздывает (не имею понятия, куда он собирался в час ночи, но это Карлос). А потом выскочил за дверь.

На следующий день я узнала, что его подстрелили.

Об этом рассказал мой босс. Мы болтали о его собаке, и я упомянула о паршивом спасенном Карлосом псе, и он вдруг стал серьезным и рассказал, что прошлой ночью на Карлоса напали, когда он шел в бар. Он пытался отбиться от грабителей, но у одного из них был пистолет...

– Они выстрелили ему в голову, –  мрачно сказал он.

– Боже мой.

Босс рассказал, что Карлоса экстренно доставили в больницу. Но он был при смерти. Почти наверняка умрет. А если выживет, то станет овощем.

Я была потрясена.

Бедный Карлос. Бедная его девушка. Бедная его паршивая собака.

Вдруг меня посетила мысль......

Неужели это из-за этой старухи?

А что же стало с семьей, которая приходила сюда по воскресеньям, но исчезла? Неужели их тоже постигло несчастье?

Я решила, что в следующий раз, когда увижу эту пожилую даму, спрошу ее, чем она занимается. И не позволю оплатить счет следующему посетителю.

Старушка вернулась сегодня днем.

Клиентов было всего несколько, так как было время между обедом и ужином. Как всегда, я не услышала, как она вошла. Только что я была занята уборкой посуды, а в следующий момент заметила ее за столиком.

Собравшись с духом, я подошла к ней.

Ее впалые глаза поднялись на меня. Я не могла избавиться от ощущения, что смотрю на саму Смерть. Затем она внезапно вдохнула, как будто вспомнила, что нужно дышать. 

– Кофе. Черный. И… – Я удивилась этому “и” – ...рутбир с мороженым.

Сжав губы и кивнув, я пошла за напитками. Оглядела зал. В нем было еще три столика с посетителями. Пожилая пара, семья с дочерью-подростком, женщина, работающая за ноутбуком. И хотя мне следовало сразу же принести старушке ее напитки, вместо этого я сначала разнесла всем остальным их заказы и счета. Пара расплатилась, как и женщина с ноутбуком. Осталась только семья. Они еще ели. Я принесла кофе и коктейль для пожилой женщины, но мысленно решила НЕ позволять ей платить за кого-либо.

Она не отреагировала на то, что я поставила напитки рядом с ней.

В напряжении я считала минуты, пока семья не закончила трапезу.

Старушка покашляла.

Не обращая на нее внимания, я поспешила к семье и спросила, не хотят ли они десерт. Они отказались, и я спросила, как они хотят расплатиться, и быстро пробила счет.

Только после этого я вернулась к столику старушки.

Она не притронулась ни к одному из напитков.

Она положила на стол десятидолларовую купюру.

– Рутбир для тебя.

– О… –  У меня по коже побежали мурашки, ибо откуда она знала, что рутбир с мороженым  мой любимый напиток? – Нет. Мне нельзя принимать от клиентов напитки. Это противоречит правилам заведения.

– Я настаиваю, –  сказала она.

– Я принесу вам сдачу за кофе.

Женщина встала.

– Подождите, я заплачу за все. – Быстро достав из кармана кошелек, я положила десять долларов на стол. – Я заплачу и за ваш кофе. Это за счет заведения, раз уж я так долго готовила ваш заказ.

Она нахмурилась. 

– Примите подарок, который вам преподносят.

– Нет. Я могу заплатить за рутбир-фло, даже если я его не пила. А ваш кофе –  бесплатно. 

Взяв ее десять долларов и затаив дыхание, я схватила ее тонкую руку и сунула купюру между пальцами.

Женщина вздохнула и ушла.

Я не обернулась, когда она прошла мимо меня. Не услышала, как зазвенел дверной звонок. Но, когда через мгновение оглянулась, старушки уже не было.

Меня охватило чувство облегчения.

Чуть позже наступил час ужина, и столы были заполнены. Я услышала колокольчик у двери и – это были они! Моя семья постоянных посетителей! Сегодня не воскресенье, и я так долго их не видела, что была очень удивлена. Я прибрала их обычный столик и усадила их, а когда подошла, чтобы принять заказ, поделилась с ними, как я скучала по ним.

– О да, это было просто сумасшествие, –  сказал отец. – После того, как мы уехали, в прошлый раз мы ехали вместе, и я не знаю, помните ли вы, какой был ливень, но машину занесло, и мы потеряли контроль...

– Ты потерял контроль, –  поправила его мать.

– Да, я потерял контроль, потому что это минивэн, который я просил тебя не покупать, потому что такие машины слишком легко переворачиваются. И так и случилось. Он перевернулся. То есть, его занесло прямо посреди шоссе, затем он перелетел через ограждение и перевернулся.

– Клянусь, моя душа покинула тело, –  сказал один из детей.

– ... это было очень мучительно. Мы долго не могли вернуться сюда, –  сказала мама.

– Вы пострадали? –  ошеломленно спросила я.

– Отделались незначительными травмами. Полиция сказала, что это просто чудо, что мы все выжили.

Я кивнула, радуясь за них и облегченно вздохнула, что мои постоянные клиенты снова здесь. Они сказали, что из-за аварии не могли собраться с духом, чтобы прийти сюда снова, но дети постоянно просили, поэтому сегодня вечером они решили встретиться здесь на ужин.

Чуть позже я позвонила боссу, чтобы сообщить о возвращении любимых клиентов, потому что он тоже беспокоился о них. Босс обрадовался и сказал, что у него тоже есть хорошие новости.

– Карлос выживет! Он вышел из комы и идет на поправку!

– Это замечательно! –  сказала я, и в этот момент что-то щелкнуло в голове.

Этим вечером я писала этот пост вместо того, чтобы уйти домой после смены. Мне не дает покоя старушка. Она выглядела... словно сама Смерть. Или, может быть, скорее, как человек, находящийся на грани смерти. Я все время думаю о том, как Карлос получил пулю в голову. О том, как семья постоянных посетителей попала в ужасную аварию. О том, как все они должны были погибнуть, но чудом выжили.

... И я думаю, что, возможно, совершила ужасную ошибку...

Вот почему сейчас я боюсь уходить из закусочной. Боюсь, потому что не позволила ей заплатить за мой напиток.

Я просто не хочу знать, что будет дальше...

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Березин Дмитрий специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Наш круг рассыпался спиралью бегущих силуэтов. Лишь захлопнув и заперев дверь, мы осмелились подойти к окну. Отодвинув мебель, мы присели под шторами, высматривая улицу.  

Там, на улице, в этой удушающей тьме, всё было неподвижно. Лишь тревожные лица в окнах напротив напоминали: мы не одни. Ощущение, будто просыпается что-то ужасное, начало угасать. Мы молчали, пока великое нечто в темноте не вернулось в глубокий сон.  

Но сама тьма осталась.  

Мы ходили по гостиной туда-сюда, ожидая чуда. В интернете и новостях ни слова о происшествии. И тут мы поняли: это только наш район.

– А ведь тут было почти нормально, – злобно пожаловался один из соседей. – За что нам это? 

Десять часов, одиннадцать, наконец полдень. Нам стали звонить с работы, и мы спорили, что делать, пока не пришлось признать: жизнь продолжается. Наверное, соседи думали то же самое, но все выглядывали в окна, ждали, кто сделает первый шаг. Ну что ж, мы были молоды, здоровы и глупы – пришлось действовать первыми.  

Мы приоткрыли дверь, вывалились наружу и бросились к машинам.  

Я возился с ключами, а ощущение пробуждающегося чего-то повышало в крови адреналин. Что бы это ни было, оно будило во мне первобытный ужас, будто генетическая память. Парни завели машины и вырулили, я кое-как завёл двигатель и поехал за ними. Впереди весь мир был окутан темнотой, но их машины странно заносило возле Т-образного перекрёстка. Я едва избежал столкновения, когда меня ослепил белый свет, а под колёсами заскрипел лёд.  

Привычный мир вернулся. Он был таким же ярким, холодным и заснеженным, как прежде. Тот тошнотворный теплый смрад существовал только в темноте. Оглянувшись, мы увидели наш район совершенно нормальным. Мы даже видели, как соседи смотрят на нас из домов. С этой точки зрения на крышах и тротуарах лежал снег, которого не было под ногами, когда мы бежали к машинам.

Мы опустили стёкла и в обмене догадками сошлись на одной версии: другая реальность просачивается в нашу. Не зная, что делать, парни поехали на работу, а я остался, чтобы проверить границу. Никакого плавного перехода не было. Я был либо в тёплой тьме, либо в холодном свете, никогда посередине. Ещё страннее, что все было под немного разными углами, почти как искажающийся свет при взгляде в аквариум. Я мог выбрать точку вдали, сделать шаг и смотреть мимо неё. Я снял видео перехода, пока проверял границы, и обнаружил: это идеальный квадрат, охватывающий нашу улицу, дома и дворы.

И каждый раз пребывание в темноте сопровождалось нарастающим страхом. Что-то там чувствовало моё присутствие. Но если не задерживаться, то вероятно, оно не проснётся. Потом я объехал все дома, предупреждая соседей по одному. Пока мы в домах или машинах – нам ничего не угрожает. Надеюсь. В этом невозможно быть уверенным.  

Вот с чем пришлось смириться: следы когтей на деревянных поверхностях, оставленные неведомыми существами, зловонные лужи лазурной жижи, ощущение осады. Наши дни в ночном мраке превратились в вечное заключение в четырёх стенах. Выходя на улицу, мы использовали гараж как шлюзовую камеру. Те, у кого гаражей не было, мчались к машинам в панике, кутаясь в одежду. Наше некогда сплочённое сообщество стало цепью изолированных бункеров. Шли недели, пока мы переписывались, пытаясь понять, что делать.

Почти месяц я просидел в комнате с заколоченными окнами, пытаясь спать, в то время как снаружи раздавались голодное рычание и любопытное сопение. Там зарождалась новая экосистема, видимая лишь в щелях между досками, и нам пришлось натянуть на окна плёнку и менять воздушный фильтр еженедельно. Сгущающаяся мгла была липкой, упругой и в целом не проникала в дома как обычный газ, но никто из нас не верил, что так будет всегда.

Мы начали действовать. Звонили всем, кто мог услышать.  

Сложнее всего было передать то, чего нет на фото. Изнутри – просто ночная улица. Снаружи – дневная. Да, чёрт возьми, но дело в том, как это ощущается! В невозможности существования двух миров в одном месте! То, что они видели со своей стороны, не передавало мучительной изоляции и страха с нашей.

Мы писали письма.  

Я начал спать в душе – ванная комната без окон, в центре дома, казалась безопаснее.  

Отправляли емейлы.  

Ночью у одного из парней разбилось окно. Мы втащили его в коридор, захлопнули дверь перед полувидимым хлопающим созданием и наглухо заколотили комнату.

Звонили.  

Наш обеденный стол превратился в военный штаб. Горы бумаг от городской администрации и ведомств росли с каждым днём. Мы заполняли формы, отправляли данные, получали новые бланки в ответ. Это был замкнутый круг, созданный, чтобы от нас отвязаться. Нас считали сумасшедшими. Вместо прямого отказа отвечали отписками.

Мы ходили лично, стояли в очередях.  

На еженедельных собраниях в разных гостиных наш район выливал накопившуюся злобу. Идиль, моя близкая подруга и соседка, рассказала, как ждала приёма у мэра, пока в здании не погасили свет. Он и не собирался выходить. Один из соседей рассказал, как его выгнали из департамента транспортных средств за попытку показать видео перехода из ночи в день. Другая соседка – как её десятки раз прогоняли прохожие, считая бездомной и просящей денег.

Впервые с начала проклятия мы не знали, что делать дальше. Полная беспомощность заставляет человека свернуться в душе и рыдать. Я чувствовал, как безнадёжность пускает корни, но сдаваться не хотел.

Когда мы поняли, что нас действительно никто не слышит, отчаяние взяло верх. Слов стало недостаточно.  

У Антона было ружьё. Он сидел с Биллом за нашим столом, обычно предназначенным для настолок. На карте города был отмечен дом мэра и маршрут его ежедневной поездки.  

– Слушайте, – говорил Антон. – Он живёт недалеко. Каждый день проезжает мимо нашего квартала.  

Билл держал охотничье ружьё.

– Он видит обычную улицу. Нужно заставить его съехать с маршрута. Пусть проедет по нашей улице и увидит сам.  

Идиль нервно спросила.

– А зачем ружья?  

Я тоже чувствовал дискомфорт, но знал ответ.

– Если план с тем, чтобы он свернул к нам, не получится… вы будете действовать жёстче?  

– Это вопрос времени, – ответил Билл. – У Итана под домом что-то рылось. Чуть не прорвалось внутрь. Не позволим его дочерям снова пострадать. Его семья и так натерпелась.  

Антон решительно кивнул.

Я намеревался сделать так, чтобы оружие не понадобилось. Насилие лишь повредит делу. Чтобы избежать риска, нужно было создать хорошее отвлечение. Мэр вызовет войска, учёных, цивилизация защитит нас от кошмара.  

Тем утром мы ждали на перекрёстке с двумя готовыми к действию машинами. Билл стоял впереди, высматривая машину мэра, и, когда он подал сигнал, наши водители выехали и инсценировали небольшую аварию, заблокировав дорогу.

Я видел мэра в салоне. Он смотрел в телефон, и чудом заметил препятствие. Ударив по тормозам, он заехал на обочину. Не оглянувшись, он поехал дальше, всё ещё печатая сообщение.

Идиль крикнула ему вслед.  

– Вы серьёзно?!  

– Может, он спешит, – попытался я оправдать.  

Мы не могли предугадать, когда он будет возвращаться домой, и собрались на следующее утро.

Теперь мы выпустили детей, «случайно» переходящих улицу в нужный момент так медленно, будто улитки. Они были рады погулять на солнце и с удовольствием притворились, что идут в школу. Идиль была наблюдателем, и, когда она подала сигнал, мы заблокировали дорогу и гребаный тротуар цепочкой детей, взявшихся за руки.

Мэр, уткнувшись в телефон, чуть не сбил их. Широко раскрыв глаза, он дал задний ход и уехал в другую сторону.

Сосед по дому в отчаянии взмахнул руками.

– Да что за мудак!  

– Мы его напугали этим несостоявшимся наездом, – предположил я.  

На третий день соседи не выдержали. Группа мужчин выскочила перед машиной мэра, заставив его резко затормозить, а Антон подошёл с ружьём.  

Наконец мэр заметил нас и выронил телефон, подняв руки.  

– У меня есть деньги. И дети. Меня зовут Лиам. Они спросят, где…  

Билл приставил ружьё к его спине.

– Заткнись. Денег не надо. Мы пройдём тридцать футов в ту сторону, – он обошёл и кивнул в сторону нашей улицы, – а потом ты вернёшься к машине и поедешь дальше. Понял?

– Зачем? – Лиам смотрел озадаченно.  

– Поймёшь, когда увидишь. Просто иди.  

Мы шли за группой вооружённых мужчин, которые вели Лиама по центру нашей улицы. С нашей стороны они просто шли по нормальному асфальту со снегом и льдом. Где-то у границы вечной тьмы мужчины напряглись, а Лиам раскинул руки. Мы услышали его крик.

– Что? Что это? Что происходит?  

С нашей стороны он просто стоял посреди залитой солнцем улицы.  

Билл и Антон крепко держали мэра, что-то злобно шепча. Один указал вперёд.  

– Что… Боже, что это?!  

Мы с Идиль переглянулись. Мы понимали: они держат его, пока в темноте просыпается нечто ужасное. Снаружи был лишь холодный ветер. А внутри мэр начал кричать.

Самый долгий срок, который кто-либо из нас провел в этом проклятом, неосвещенном месте на улице, составил семь минут, и то случайно. Упавшая старуха начала кричать от ужаса, а двое мужчин, которые выбежали, чтобы поднять ее, вернулись с диким выражением глаз и, по их словам, с ощущением, что им едва удалось избежать полного пробуждения ужаса, таящегося в неизвестных глубинах этого мира.

– Пять минут уже прошло? – спросил сосед. – Сколько ещё они его там продержат?  

Я посмотрел на телефон:  

– Пять минут десять секунд.  

Билл и Антон держали мэра, который извивался в панике.  

– Пять минут сорок секунд, – прошептал я.  

– Ребята! – крикнула Идиль. – Больше нельзя! – Она выругалась по-сомалийски, но её проигнорировали.  

– Шесть минут.

Я готовился идти к ним, но вдруг ощутил, как нечто пробуждается. Мир потемнел. Испугавшись, я закричал.

– Билл! Антон! Мы тоже внутри! Чёрный Квадрат расширился!  

Шесть минут тридцать секунд.  

Поняв мои слова, ребята повернулись к нам в шоке.  

Тот абсолютный ужас, о котором говорили те двое и старуха, не был шуткой. Чудовище, какого мир не видывал, шевельнулось во сне, готовое открыть то, что служит ему глазами, и оно узнает нас и раздавит. Идиль закричала, а Билл, Антон и остальные парни потащили мэра к нам так быстро, как могли. Когда страх достиг во мне предела паники, я сделал два шага вперёд.

Мы стояли под солнцем на белом снегу, задыхаясь и стараясь не стошниться.  

Пришедший в себя Лиам схватил нескольких из нас за плечи и сказал.

– Вы те самые «сумасшедшие». Те, кто всем мешает. Но вы не сумасшедшие, да? – Он указал назад. – Это то, в чём вы живёте каждый день?  

Я не сдержал слёз.

– Да.  

– Я понимаю. – Он оглянулся на нашу улицу, широко раскрыв глаза. – Понимаю. Боже мой. Нужно что-то делать. Я вызову армию. Национальную гвардию. Соберу учёных. Мы победим это.

Быть услышанными, понятыми, разделить свою беду… Это чувство свободы и надежды было невероятным. Мы проводили Лиама к машине, празднуя его отъезд в городскую ратушу.

На следующее утро полиция арестовала Билла на том же перекрёстке за нападение на мэра. Сосед увидел это и написал в общем чате. Мы бросились наружу, пробежав сквозь тьму в свет к двум полицейским машинам, где на Билла надевали наручники. Один офицер продолжал держать Билла, трое других выхватили оружие.

– Стоять! Арестуем и вас, если вмешаетесь!  

Люди Билла кричали оскорбления, а Антон напал на офицера. В ответ один из копов вызвал подкрепление. Ситуация накалялась.  

– Что происходит? – крикнул я копам, сдерживая соседей. – Мэр обещал помочь!  

Офицер посмотрел мне в глаза без тени сочувствия.

– Он просто так сказал, чтобы отделаться от вас, уроды.  

– Да вы издеваетесь! – заревел Антон. – Пройдите десять шагов и скажите, что видите!  

Коп потянулся, чтобы надеть на него наручники, но Антон отпрыгнул.  

– Давай! Поймай меня!

Он устроил погоню, заведя двух копов за границу Чёрного Квадрата. Те замерли, оглядывая внезапную тьму. За последние недели мы не раз рассказывали полиции о нашем кошмаре, они обязаны были понять, что видят как всё на самом деле.  

– Видите? Видите?! – Антон прыгал, кричал, тыкал в них пальцем. – Да вы видите, чёрт возьми?!  

Их реакцией, после мгновений парализованного ужаса, было схватить его, вытащить обратно в нормальный мир и надеть наручники рядом с Биллом.

Другие копы не упустили момент замешательства:  

– Эм, Фред, что там было?

Фред дрожал, но буркнул.

– Ничего. Эти люди – лжецы.  

– Уверен? Похоже, ты что-то увидел…  

– Они лгут. Всё это бред.  

Мы стояли как оцепеневшие, наблюдая, как их увозят. Что думать? Что сказать? Мы показали им нашу реальность – и они…  

Они просто…  

Как они могли…  

Стоя на углу, мы почувствовали, как свет меркнет.  

Чёрный Квадрат снова расширился.  

Стоять в ошеломлении для нас было роскошью. Нужно бежать. Знакомая тошнотворная атмосфера не оставляла выбора. Идиль сжала мою руку в безмолвном отчаянии, и мы разбежались по домам. Оставалось лишь сидеть и слушать невидимых существ снаружи, обнюхивающих место нашей суматохи.

Той ночью я сидел на кухне, уставившись на груды бумаг. Чёрный квадрат был воплощением чего-то плохого, негативного. Человеческой злобы? Ненависти? Раздора? Он увеличивался дважды, когда угрожали насилием.

Но проблема стала общей. За следующие недели, выходя на работу, я отмечал границы Квадрата.  

Пять дней он не двигался с угла, где арестовали Антона и Билла. Мэр больше не ездил мимо нас утром, поэтому он не знал, что в выходные граница поглотила перпендикулярную улицу. Наш городок был мал, но я чувствовал: те, кто у власти, должны знать – наша проблема станет и их проблемой. В понедельник я пришёл в ратушу, крича в лобби, что Чёрный Квадрат растёт. Мэр ко мне вышел лично, вновь объявил меня лжецом и приказал арестовать. Я побежал к машине и уехал, укрывшись в тьме, теперь это было моё убежище от поимки. Также я обнаружил, что граница снова расширилась.  

Люди из домов на перпендикулярной улице вышли на лужайки и оглядывались в наступившей ночи. Я кричал им из окна машины, чтобы шли внутрь, и они послушались, когда знакомое чувство абсолютного ужаса начало подкрадываться.  

Вот теперь и второе сообщество медленно присоединялось к нам в вечную изоляцию и страх.  

Вместе с ними мы штурмовали город, не насилием (это лишь увеличило бы Квадрат), а мирными протестами. Плакаты на стенах гласили:  

ЧЁРНЫЙ КВАДРАТ РАСТЁТ  

А после освобождения Билла под залог: 

ОСВОБОДИТЕ АНТОНА  

Мы собирались у мэрии, оставаясь в отведённых для протеста зонах, чтобы избежать ареста. Мэр спешно проходил мимо каждое утро, а затем стал пользоваться чёрным ходом. Мы кричали прохожим, что наша проблема становится их проблемой. Они игнорировали нас, пока к нашему крестовому походу не присоединились третья и четвёртая улицы – параллельные расширяющемуся квадрату.

Но нас не слушали. Чёрный Квадрат рос быстрее. Казалось, наши попытки донести правду лишь усиливали тьму. Как добро может питать зло? Мы боролись, чтобы предупредить этих людей, не из ненависти, а из сострадания и надежды.

Точка невозврата наступила примерно через шесть месяцев после первого звука горна, разорвавшего нашу реальность. Четыре квартала и сотни людей жили в гниющей тьме каждую минуту. По мере роста несчастных росла и наша ярость. Надежда стала горечью. Сострадание – гневом. Мы стали постоянной толпой у ратуши. Чиновники и копы нервно поглядывали на нас, не зная, что делать.  

Но последней каплей стал Лиам. Мэр, как он себя называл, игнорировал половину избирателей. Впервые СМИ заметили наш городок, но не из-за проклятия. Экономика упала: половина жителей теперь пряталась дома от страха. Съёмочная группа из города приехала сделать репортаж.  

Было видно, журналистка не представляла, на что подписалась. Она и оператор замерли в десяти футах от фургона, уставившись на нас. Я видел, как она спрашивает мэра, что происходит, и указывает на нас. Внимание вызвало возгласы и крики вокруг.

Со злобой: «Освободите Антона!»

Со страхом: «Чёрный квадрат растёт!»

С яростью: «Вы не можете игнорировать это вечно!»

Репортёр взглянула на нас и вежливо спросила:

– Эй, ясно, что… эй! Эй!

Наши голоса постепенно стихли. 

– Что здесь происходит?

Слишком много людей заговорило одновременно. Пока она пыталась разобраться, мы писали смс и звонили, говоря всем, что приехала съёмка. Жители затронутых районов стали прибывать толпами, увеличив наше число с десятков до сотен.

Мэр тоже звонил, и одна за другой стали подъезжать полицейские машины. Они увеличили штат за последние месяцы из-за нас, и, думаю, готовились к такому моменту.

– Ладно, – сказала репортёр. – Сначала мы возьмём запланированное интервью у мэра, а потом поговорим с вами. Договорились?  

Должно быть, мы выглядели жутко. Никто не дарил нам надежды так давно, что мы почти забыли её вид. Толпа следила, как она поднимается по ступеням ратуши, поправляя волосы перед камерой.  

Она задала пару стандартных вопросов, затем перешла к экономике.  

– Господин мэр, разве экономическая политика для местного промышленного региона не является вашей основной задачей? Не виновато ли в этом городское управление?  

Даже издалека я увидел, как изменилось его лицо. Вежливая улыбка исчезла, маска треснула, и он взмахнул рукой в нашу сторону, направляя камеру. Чётко и громко он ответил:

– На самом деле виноваты определённые ленивые демографические группы. Некоторые просто не хотят работать.

Люди вокруг меня отреагировали так, словно получили пощёчину. Я физически почувствовал волну их удивления, шока и обиды. Идиль схватила меня за руку. Дело дрянь. Несколько человек закричали в гневе.

После месяцев нашего давления мэр сорвался.

– Возвращайтесь в свои трущобы и плачьте там!  

Воцарилась мёртвая тишина. Напротив нас даже полицейские уставились на ступени в ужасе. Одним комментарием мэр ясно дал понять: местная власть никогда нас не услышит. Не то чтобы они не могли понять. Они видели все своими глазами. Они просто не хотели слушать. Они не просто нас не любили. Они нас ненавидели.

Но…  

Почему?  

Почему нас ненавидят за проблему, с которой мы ничего не можем сделать? Да, мы повздорили пару раз, но ненавидеть… почему? Мы такие же люди. Мы не собирались причинять им вред. Мы не пытались отнять у них что-то. Полиция поддерживала его. Как они могут нас так презирать?

Я обхватил Идиль, пока сотни ревущих соседей рванули вперёд. Она закричала, когда меня несколько раз случайно толкнули.

Толпа прижала его к большим деревянным дверям мэрии, но, на  удивление, первые пятеро мужчин, добравшиеся до мэра, развернулись и вытянули руки, защищая его. Толпа замедлилась, остановилась, сжала кулаки от ярости, но насилия не последовало.

Удивлённая полиция замешкалась. Широкой линией у подножия ступеней они ждали.

Те, быстро сообразившие мужчины, спереди медленно оттесняли всех назад, а Лиам отряхнул костюм и поправил волосы, осознавая, что его не будут забивать до смерти. Полиция убрала оружие, мирно подняла руки и пробилась через толпу, пока не образовала защитное кольцо вокруг мэра и не рассеяла море людей.

– По домам! – кричал начальник, вежливо подталкивая людей. – По домам, здесь не на что смотреть!  

Один мужчина спокойно спросил: 

– Можно освободить Антона из тюрьмы?  

Начальник кивнул и отвернулся, чтобы вызвать кого-то по рации.  

Идиль и я остались на месте, ошеломлённые тем, что насилия не случилось. Десять минут толпа расходилась, после чего журналистка возобновила интервью.

– Не хотите рассказать нам об этом чёрном квадрате? Толпа, кажется, весьма мотивирована, чтобы её услышали.  

За защитным кольцом полицейских Лиам вежливо улыбнулся в камеру.  

– А, это ерунда. Местные шутки. Байка. Вы знаете – враньё.  

Я почувствовал это ещё до того, как это случилось.  

Репортёр, оператор и полицейские огляделись в ошеломлённом замешательстве при внезапно наступившей ночи. Остальные не теряли времени – у нас было семь минут, чтобы укрыться, и мы были натренированы реагировать мгновенно. Мы побежали сквозь тьму, спасая свои жизни.

Мы с Идиль могли лишь укрыться в моей машине, пока крики не стихли. Мы пригнулись, закрыв уши и глаза, пока то пугающее и чудовищное нечто наконец не проснулось, когда половина города, не знавшая об опасности, не успела укрыться вовремя. Машину трясло и подбрасывало, пока мимо проходили медленные тяжелые шаги. Мы не смели выглянуть или пошевелиться. Наша единственная надежда была в том, что оно не почует нас, если мы останемся отдельно от липкой тьмы и не издадим ни звука. На ступенях мэрии кричали мужчины и визжали женщины. Я понял, что некоторые успели убежать внутрь.

Когда всё закончилось и Чудовище уснуло где-то в вечной ночи, мои фары осветили огромные выбоины в бетоне и следы крови и плоти человеческого размера, растянувшиеся по ступеням и скрывшиеся из виду, будто невообразимое число людей просто смела одна гигантская равнодушная лапа. Я смог лишь завести двигатель и поехать домой. Мы заехали в гараж, закрыли дверь пультом и сидели, рыдая и поддерживая друг на друга.

А потом, как всегда, жизнь продолжилась.  

Работа возобновилась, только теперь в помещении.  

Продуктовый магазин остался за пределами Квадрата, фермеры всё ещё привозили еду, не зная правды. Не знаю, надолго ли этого хватит.  

И я наконец понял. 

Тьма не питается насилием. Существа в ней пожирают друг друга без последствий. 

Не отчаянием. Мы источали его месяцами, пока Квадрат не начал расти. 

Не конфликтами. 

Она растёт, когда кто-то выбирает игнорировать её. Или лгать о ней. Особенно сильно, когда лгут сознательно.  

И вот наш ужасный парадокс. Пытаясь предупредить людей, как я этим постом, я лишь ускоряю гибель. Чем больше людей о ней слышат, тем меньше хотят слышать, и тем больше она становится. Но я должен попытаться. Сидя здесь, наблюдая, как наш губернатор заявляет по телевизору, что в нашем городе нет Чёрного Квадрата, что это ложь, что его не существует, я вижу спираль смерти. Как мы бежали по спирали в тот первый тёмный рассвет от страха, как ухудшали ситуацию, пытаясь улучшить, я вижу безумный поезд без машиниста, мчащийся к пропасти. Поэтому я говорю вам, прекрасно понимая нашу общую гибель, что мир будет еще быстрее окутан отрицанием и ложью из-за моего предупреждения:  

ЧЁРНЫЙ КВАДРАТ РАСТЁТ

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Хаосит-затейник специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Он просто появился, в одно влажное утро, примерно шесть недель назад. Я вышел из дома, повернул голову направо в сторону машины и увидел его. Чёрный квадрат посреди улицы. Подумал, что это странная коробка или что-то вроде того. Не придавая этому значения, я поехал за обедом.

Но когда вернулся, он всё ещё был там. Только теперь дети, которые обычно всей компанией играли на лужайке слева от моего дома, перебрались направо. Они стояли вокруг чёрного квадрата, смеялись и тыкали в него палками. Что-то в этой картине было не так. Выйдя из машины, я встал и начал наблюдать. Что именно меня тревожило?

Потом понял: они не тыкали в него, они тыкали внутрь него.

На крыльце за моей спиной сидел местный подросток, так что я знал, что за детьми присматривают. Если это был какой-то розыгрыш, мне так или иначе станет об этом известно. Я вернулся домой и продолжил писать рассказ, который начал утром.

Около восьми вечера кто-то начал настойчиво стучать в дверь нашего дома. Двое моих соседей по дому сидели в своих комнатах с открытыми дверями, мы как раз играли вместе в онлайн-игру. Мы решили не реагировать и надеялись, что парень, живущий этажом ниже, откроет сам. Но он то ли не слышал, то ли не хотел открывать, поэтому мы сидели, слушая стук почти пятнадцать минут, до тех пор пока один из парней выругался, и выйдя из игры пошёл вниз.

Я услышал, как он крикнул:

– Да что тебе, чёрт возьми, нужно?! Мы не паркуемся на твоём месте! Никогда не паркуемся!

Звучало нехорошо. Встав из-за компьютера, я прошёл по коридору. Ребята рассказывали мне истории про Билла. Про то, как он настаивал, что участок тротуара перед его домом «принадлежит» его фудтраку. Он мог стучать в любую дверь в любое время суток, пока не находил «виновника». Но на этот раз Билл искал не владельца машины, а того, кто устроил розыгрыш с чёрным квадратом.

После долгой перепалки он всё же пошёл дальше, к следующему дому, но мне не хотелось возвращаться в игру. Вечерний воздух стал тёпло-оранжевым, и я вышел пройтись.

Квадрат выглядел странно: будто он поворачивался, чтобы всегда быть ко мне лицом. Я несколько раз резко качнул головой, и да, с любого угла он оставался идеальным квадратом.

В открытом гараже сидел Антон, сосед через дом. Он передал какому-то мужчине пакет, получив в ответ деньги, покашлял и откинулся на спинку стула. Ничего необычного.

Я остановился у его подъездной дорожки, которая вела прямо на чёрный квадрат и дом Билла за ним.

– Привет, что это за штука? – спросил я.

– Без понятия, чувак, – ответил он. – Но у меня из-за неё мурашки. Она тут весь день стоит. Я думал, может, кто-то за мной следит, но ничего не происходит.

Я не хотел подходить слишком близко, поэтому поднял с земли палку.

– Дети же возились с ней утром? Что-нибудь случилось?

– Нет.

И все же было что-то неладное. Квадрат будто искажался, чем ближе я подходил, тем быстрее он рос, несоразмерно расстоянию. Издалека эффект был почти незаметен, но вблизи это вызывало жуткое ощущение. Казалось, чёрный квадрат нависает, готовый поглотить меня, и вот-вот прыгнет вперёд.

Очевидно, это был не розыгрыш. Стороны – идеально равные, поглощающие весь свет и ничего не отражающие. Однажды я видел материал Vantablack – «сверхчёрное» нанопокрытие, и чувство было схожим: словно смотришь в абсолютную пустоту. Правда был один нюанс – палка не встречала никакого сопротивления.

Я сделал шаг. Палка по-прежнему не встречала сопротивления.

Пересекла ли она границу? Невозможно было понять. Квадрат всегда был обращён ко мне, я не мог посмотреть на него сбоку. К тому же он увеличивался слишком быстро, и невозможно было определить, где именно он начинается и заканчивается. Никаких теней, никаких ориентиров. Казалось, будто я стою в телестудии, протягиваю руку в компьютерный фон: свет освещает палку, а то, во что она погружается, не существует.

Я помахал палкой из стороны в сторону. Никаких краев. Конец свободно проходил от чёрной пустоты к зелёной траве и обратно. И тут пришло осознание – у нас серьёзные проблемы.

– Эй, Антон?

– Что?

Он пытался держаться спокойно, но по выражению лица я понял: со стороны я выглядел ненормально – стоял напротив чистого ничто.

– Надо... – я подбирал слова. – Надо, чтобы никто к этому не подходил.

Он кивнул, нервно усмехнувшись.

Ассоциации жильцов у нас не было, так что оставалось передавать информацию друг другу. Билл всё ещё шёл по домам, и это невольно помогало: люди выходили и видели квадрат. С соседнего двора появилась Идиль, посмотрела издалека, поёжилась и поправила платок. Я машинально пригладил рубашку, когда она подошла ближе.

– Что это за квадрат? – спросила она.

Мы только покачали головами.

– Полицию вызывали? – обратилась она ко мне.

Антон откинулся на стуле и уставился на меня.

– Э-э… не думаю, – выдавил я.

Она нахмурилась. 

– Почему нет?

Антон хмыкнул. 

– Копы сюда не ездят.

– В смысле, не приезжают в этот район?

– Приезжают, но поверь, ты не хочешь, чтобы они приехали. Они не для того приезжают, чтобы помогать.

– Понятно, – сказала она и ушла домой, не оглядываясь.

Когда Билл обошёл весь квартал, на улицу вышло много людей. Мы только переглядывались – растерянно, недоверчиво. Я ненавидел этот квадрат, но ничего сделать было нельзя. Кто-то фотографировал его. Я пошёл домой зарядить телефон – хотел тоже сделать пару снимков.

На ночь мы заперли все двери и окна. Квадрат не было видно из наших окон, но само осознание, что он рядом, вызывало мурашки. Когда соседи легли, я тихо вытащил из подвала коробки с хламом и нагромоздил их у окон на всякий случай. Утром никто не сказал ни слова: не одобрили, но и не убрали.

Проснувшись, я вышел проверить. Аномалия была на месте, поэтому я ее сфотографировал.

Всем известны фильмы про «странные явления», но все становится иначе, когда одно из них возникает у тебя перед домом. Любопытство и страх – плохие союзники. Подойти близко нельзя, неизвестно, что произойдёт. Войти внутрь – тем более.

Так оно и стояло. Мы просто старались не думать об этом.

Но была и другая сторона происходящего – страх неизвестности и то, как он действует на людей. Каждое утро, проходя мимо, я ловил себя на мысли: а не наблюдает ли оно за мной? Или, что еще хуже, не портал ли это откуда-то из неизвестной вселенной, и может ли оттуда выйти нечто? Даже если бы это было просто дикое животное, вроде волка, медведя или типа того, мы бы уже звонили в службу спасения. А тут – возможность появления чего угодно.

Через неделю Идиль снова спросила, собираюсь ли я кому-нибудь сообщить. На этот раз я согласился.

Но кому?

Я нашёл телефоны двух местных телеканалов. Отправил фотографии. Там посмеялись и сказали, что снимки отфотошоплены. На все мои уверения, что реальный черный квадрат, они отреагировали просьбой перезвонить когда появится что-то «пострашнее».

Армия казалась очевидным вариантом, но как вообще «позвонить в армию»? У меня не было номера с названием «армия». Целую неделю я звонил по разным базам и ведомствам, повторяя одно и то же:

– У нас во дворе странная аномалия, нужно, чтобы кто-то приехал и разобрался.

Большинство секретарей вешали трубку сразу. Один посмеялся:

– «Секретные материалы» сегодня пересмотрел?

– Слушайте, я серьезно. Есть ли вообще отдел, который разбирается с такими случаями?

– Сейчас наберу «Зону 51», дружище, – ухмыльнулся он.

– Да хоть кого-нибудь! Должен же быть человек, который выслушивает странные звонки.

– Ладно-ладно, вот тебе номер.

Наконец-то я получил его. И уже на следующее утро на улице появился армейский джип. Приехал мужчина, чуть старше меня. Он стоял, глядя на квадрат с нескрываемым ужасом. Когда я подошёл ближе, он повернулся.

– Ну и хреновина!

– Ага, – сказал я. – Она так уже неделю с лишним стоит.

Он пошёл к джипу, достал штатив с камерой и поставил его напротив квадрата.

– Вы ведь вызовете подмогу? – спросил я.

Бросив на меня взгляд, он сел в джип и уехал, оставив аппаратуру включённой.

Я решил, что это хоть что-то. Теперь хотя бы кто-то знает.

Через пару дней один из соседей заколотил окна. За ним последовали остальные. Никто не спрашивал, видел ли он что-то страшное, просто делали то же самое. Мы сходили в хозяйственный магазин и тоже купили доски с гвоздями.

Повредив стену первым же ударом молотка, я решил, что депозит уже не спасти. Поэтому оставили занавески между стеклом и досками, чтобы хозяин дома ничего не заметил с улицы.

В тот вечер мы напились – впервые за много месяцев. Соседи делали то же самое, и постепенно это превратилось в своего рода уличную вечеринку. Странное чувство – объединённость перед угрозой, о которой нельзя говорить. Любое упоминание квадрата вслух считалось дурным тоном.

К вечеру кто-то развёл костёр во дворе. Меня потряхивало: ведь эта штука могла убить нас в любую минуту, а мы делали вид, будто её нет! Всё отрицание строилось на страхе. Люди начинали говорить, что квадрат безвреден, а потом, что его вообще никогда не было.

Раздражённый, я ушёл в бар.

Там, по чистой случайности, сидел тот самый военный. Уже порядком навеселе. Увидев меня, он усмехнулся.

– А, это ты.

– Рад видеть, что ты всё ещё в городе, – сказал я. – Ваши собираются что-нибудь делать с квадратом?

Он распрямился, посмотрев на меня мутными глазами.

– «Ваши»?

– Ну, твоя команда.

– Команда? – Он хрипло рассмеялся. – В ней только я.

– А начальство?

Он опрокинул рюмку. 

– Начальства нет. Мой отдел «оптимизировали». Остался один я. Семь месяцев ни писем, ни звонков. Зарплата капает и всё. Думаю, обо мне просто забыли.

Это прозвучало не слишком обнадёживающе. 

– И что нам делать?

Он громко расхохотался. 

– Брат, в одном только Огайо сорок семь таких аномалий, а я один. Радуйся, что твоя хотя бы не сводит людей с ума и не превращает их мышцы в кислоту.

– Что?! И такое бывает?

Он сжал челюсти, глядя куда-то в зеркало за баром, потом хлопнул меня по спине.

– Да шучу я. – Заплатил и пошёл к выходу.

– Подожди! – крикнул я. – Что ты собираешься делать с квадратом?

– С квадратом? – обернулся он. – Теперь это твоя проблема, брат.

И ушёл в ночь.

Через три недели всё изменилось. Большинство соседей решили, что квадрат безопасен. Стоило мне просто посмотреть в его сторону, кто-то непременно одёргивал. Попробовал измерить рулеткой, и тут же за спиной слышал «хватит тратить время». К четвёртой неделе угрозы стали прямыми.

Билл встретил меня на тротуаре, когда я возвращался домой.

– Прекрати мутить воду, – сказал он.

– Что? Я просто не верю, что эта аномалия безопасна.

– Квадрат не делает никому зла. А ты – делаешь. Люди хотят спать спокойно.

– Если всё в порядке, почему твои окна заколочены?

Он сжал кулак. 

– Так всегда было!

– С чего ты это взял? Всего месяц назад…

И тут же получил удар живот.

Я отступил. Спор окончен. Всё стало ясно.

Через два дня на улице раздались крики. Мы выбежали с бейсбольными битами, но поздно. В доме Эйтана было выбито окно, доски изнутри исцарапаны, повсюду пятна лазурной слизи.

Теперь-то никто не станет отрицать?

– Видите? – крикнул я. – Я говорил, это опасно!

Но Эйтан покачал головой. 

– Конечно ты так скажешь. Это ты сделал?

– Что?

Билл шагнул вперёд. 

– Похоже на то. Чем ты это сделал? И что за токсичная жижа, которой ты все измазал? Ты что, хочешь заразить детей?!

– Да вы с ума сошли! – крикнул я, пятясь.

Идиль вышла из дома, спросила что-то по-сомалийски. После чего люди замолкли.

Антон, сидя в гараже, тихо сказал, когда я проходил мимо:

– Загубишь себя, парень.

– Чем, тем что говорю правду?

– Тем, что говоришь. Люди страшнее этого квадрата. Смекаешь?

Мне не нужно было объяснять дважды.

Ночью периодически снова слышался шум. Билл начал ходить с автоматом наперевес, называя это «священным правом». Эйтан – тоже. Мы жили словно на пороховой бочке.

На пятой неделе, в четыре утра, раздался стук в дверь. Сначала я думал, что это опять Билл. Двадцать минут кто-то колотил и кричал. Потом сосед крикнул из своей комнаты.

– Отвали, Билл! Мы не на твоём месте!

Стук оборвался.

– Впервые просто ушёл! – крикнул другой.

Я вскочил. В тот миг я знал. Что-то произошло. Возможно, погиб ребёнок.

Я схватил биту и кроссовки.

– Доставай пистолет, – прошептал я.

– Что?

– Быстрее, – зашипел я. – Они идут.

В этот момент послышался звон стекла, доски вырывались из стены. Один сосед в панике шарил по тумбочке.

– Это не за нами. Они пришли за тобой. – Прошептал другой сосед и захлопнул дверь в комнату.

Всё случилось быстро. Если бы окна не были заколочены, я бы сбежал, но выхода не было. Я двигался по скрипучему полу, максимально тихо, как мог, и когда за углом показалась фигура, я ударил со всей силы.

Бейсбольная бита сломалась о голову Билла. Он рухнул. Вырвав у него автомат, я вскрикнул и оттолкнул его. Но за ним стояло ещё семеро.

Эйтан схватил меня и вывел на улицу.

– Этот ублюдок напал на Билла! Он и есть тот, кто всё это устроил!

– Вы ворвались в мой дом с оружием! – заорал я.

Они волокли меня по улице. Двадцать соседей смотрели с лужаек.

– Он врёт! – кричал Эйтан. – Фейк-ньюс!

– Что вы несёте?! Вы вооружённая толпа среди ночи!

– Ложь! 

Идиль выбежала, ударила Эйтана ногой.

– Не для того я покидала свою страну, чтобы видеть то же самое!

Её оттащили. Меня же поволокли к квадрату.

– Почему вы это делаете? – спросил я.

– Ты знаешь, чудовище, – прорычал Эйтан. – За то, что ты сделал с моей дочерью.

Я увидел сломанные доски на его окнах, красные пятна, смешанные с лазурными.

– Значит, ты хочешь убить меня, бросив туда? – крикнул я. – Но если это не опасно, то зачем?

– Заткнись! – крикнула соседка. – Избавимся от него и всё закончится!

Они сошли с ума. Страх превратился в ярость, ярость в насилие. И я стал удобной мишенью.

Меня подтолкнули вперёд, наставив оружие. Чёрный квадрат вырос перед глазами, заполняя половину мира. Я ждал перехода, границы, края, но не почувствовал ничего. Лишь странную асимметрию пространства. 

И тогда я понял. Если есть проход, то только вниз.

Я опустился на колени и пополз, ощупывая край. Подо мной сиял свет – не отражённый, а исходящий изнутри. Это был не наш цвет, не цвет человеческого мира. Это был цвет боли – самой сущности боли.

Я рассмеялся. Без улыбки.

Встал и пошёл назад.

– Не подходи! – кричал Эйтан, наставив автомат.

Я качнул головой.

– Ты человек, Эйтан. Ты способен на добро, на сострадание. Ты не то, что там. Посмотри сам – поймёшь.

– Что ты видел? Что там? – его голос дрожал.

Я подошёл, прижав лоб к стволу его ружья.

– Ну же, стреляй.

Он отдёрнул дуло. 

– Ты сумасшедший!

Я прошёл мимо и вернулся домой. Один сосед выглянул из комнаты и прошептал: «Извини».

Шесть дней я сидел, глядя в белые стены. Пустота стала лекарством. Мозг выжёг эмоции, чтобы выжить.

Теперь я ничего не чувствую. И это лучше, чем то, что я видел за краем.

Билл вернулся из больницы, извинялся. Мужчины дежурили вокруг квадрата, даже выстроили стену из кирпича. Полиции, армии, правительства не будет. Мы одни.

Идиль грустно сказала.

– В моей стране было так же.

– Мы все люди, – ответил я. – Иногда мы бываем лучше. Иногда – нет.

Она не успела ответить, подошёл Билл.

– Прости за то, что случилось.

– Не важно, – сказал я, глядя на стену вокруг квадрата.

– Важно. Мы могли убить тебя. Что ты видел там? Думаешь, наш район теперь обречен?

– «Теперь»? – Я усмехнулся. – Оно всегда было здесь, Билл. Просто шесть недель назад мы его заметили.

Больше мы не разговариваем. Район стал тише. Мы просто ждём. Чёрная бездна среди нас и однажды она выльется наружу.

Иногда мы бываем лучше.

Иногда – нет.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Дмитрий Березин специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Обычно я засыпаю позже других, поэтому в момент аварии еще бодрствовал, уткнувшись в компьютерные игры. Сначала взвизгнули шины, затем раздался оглушительный лязг металла. Я подумал, что это просто ДТП, но тут из-за окна ворвался изумрудный всполох. Яркий, почти физический, он пронзил насквозь не только ночь, но и дома вокруг. Именно так - насквозь. 

За монитором была стена моей комнаты, но за ней, в невероятном свечении, я увидел соседей в их кроватях, на другом конце улицы. Это длилось лишь мгновение, потому что волна зеленого света пронеслась с огромной скоростью, но я успел увидеть комнаты, предметы и людей в каждом доме. Будто кто-то сделал рентген всему дому и спроецировал снимки на мою стену. Я успел в ужасе обернуться к источнику этого внепространственного света. Он пульсировал, как софит на сцене, жгучий и ослепляющий, достигая пика, когда я посмотрел прямо в него. На мгновение мне удалось даже рассмотреть внутренности собственных глаз и кости лица. Я увидел переднюю часть черепа изнутри.

После увиденного я блевал дальше чем видел.

Очнулся я на следующее утро с грязной тряпкой в руке. Рвоту убрал почти всю, а потом… отключился? Закончив уборку, я принял душ, борясь с адской головной болью. Зелёный отсвет всё ещё мерцал в сознании, но происшествие казалось сном. Как я мог видеть сквозь стены?

Соседи по квартире уже ушли на работу, значит, им не было плохо. У меня же не было никакой возможности последовать их примеру, я бы опоздал, даже если бы выехал сию секунду. По крайней мере, на этот раз не пришлось бы симулировать хриплый голос.

– Алло? – ответила начальница.  

– Я не смогу прийти. Я отвратительно себя чувствую.  

Она промолчала. Через пятнадцать секунд тишины послышались гудки.

Странно, но у меня не было сил волноваться об этом. Я принял обезболивающее и сидел на кухне, потягивая воду, пока до меня не дошло кое-что. Выбравшись на улицу под пасмурным небом, я попытался определить источник света. Он расходился лучом, как от маяка, даже несмотря на бешеную скорость, можно было составить общее представление о направлении. Найдя нужный угол, я осмотрел асфальт.

Несколько следов от шин указывали, что здесь что-то произошло. Как минимум три-четыре грузовика резко затормозили или свернули. В центре этих следов было небольшое обгоревшее пятно, будто что-то сгорело прямо над землей, слегка опалив дорогу. Серое небо начало ронять мелкий дождь, и я видел, как чернота начинает смываться.

– Простудишься, милый!

Я обернулся. Это была старушка с противоположной стороны улицы, махавшая с крыльца.

– Доброе утро, миссис Харвелл.

– Дождь начинается, – снова крикнула она.

– Спасибо, миссис Харвелл, – громко ответил я. 

Она зашла внутрь, только когда увидела, что я дошел до своей двери. Женщина всегда желала добра, пусть и проявляла заботу старомодно. Я подождал за окном, пока она не скрылась, и вышел к машине. Кофе был нужен как глоток свежего воздуха, а дома его не осталось.

Очередь в ближайшем «Старбаксе» растянулась до дороги, и впервые за несколько лет я решил выйти из машины и зайти внутрь. Даже стоя в очереди, люди постоянно толкали меня и пытались пролезть вперед. Они отстали, только когда я повысил голос и потребовал соблюдать очередь. К тому времени, как добрался до кассы, я уже был на взводе.

Бариста спросил заказ у человека за мной.  

– Э-э… – я обернулся, посмотрев на ублюдка позади, но он невозмутимо сказал.

– Мокко-фраппучино, пожалуйста.  

Глядя бариста в глаза, я положил ладонь на стойку.  

– Вы серьёзно?  

Он моргнул.

– Ой, простите, не заметил вас. Что вам?  

Не заметил? Я процедил сквозь зубы. 

– Венти. Чёрный.  

Он потянулся к кассе, но замер, будто забыв, зачем.  

– Венти. Чёрный! – рявкнул я громче, чем хотел.  

Он вздрогнул.

– Да-да, конечно.

Я отошёл в сторону. Минута. Две. Парень с фраппучино ушёл. Я наклонился к прилавку.

– Разве у вас не три минуты на заказ?  

Бариста у кофемашины бросила взгляд и отвернулась.  

Ещё десять минут и я взорвался. 

– Эй! Я жду кофе уже пятнадцать минут!  

Девушка наконец посмотрела на меня.

– Ой, извините. – Она взяла стакан венти, но замерла в нерешительности. – Что я делала?  

Впервые в жизни я заорал в людном месте.

– ЧЁРНЫЙ КОФЕ ВЕНТИ!  

Это привлекло внимание, но не то, на которое я рассчитывал. На меня уставились строгие взгляды, а тот парень за кассой заявил.

– Сэр, если вы не успокоитесь, мне придется попросить вас уйти.

– Извините… – я отступил, сбавив тон. – Извините.  

Девушка швырнула кофе на стойку. Все в очереди смотрели на меня с отвращением и страхом. Какой-то парень, заходя внутрь, сильно толкнул меня, кофе упал и разлился.  

– Да вы издеваетесь?!  

Но тот даже не оглянулся. Встал в конец очереди и уставился в меню, словно ничего не произошло. Неужели сегодня все поголовно превратились в мудаков?

Вернувшись в авто я решил взять кофе через окошко. Двадцать минут в очереди, пока бариста игнорировал меня через динамик. Подкатив к окошку, я так и не дождался, чтобы его открыли. В ярости я рванул в супермаркет.

Выбрав пачку молотого кофе, я встал в очередь. Кассир начала пробивать товары покупателя за мной.  

– Эй! – крикнул я при всех.  

Кассир и покупатель, болтая о погоде, продолжали сканировать товары. Женщина заплатила и, не глядя, толкнулась в меня, уходя. Я застыл, наблюдая, как кассир обслуживает следующую. Злость ушла, меня осенило: что-то происходит, и это никак не может быть заговором или шоу. Слишком много людей в разных местах, и даже...

Нет!

Даже начальница! Она бросила трубку, будто на другом конце никого не было.

Я не знал как и почему, но факт оставался фактом: я стал невидимым. Я видел свои руки, тело и ноги, и люди могли меня видеть, если бы смотрели прямо, но они, похоже, с огромным трудом замечали мое существование.

Следуя странному чувству, я начал отступать от кассы с пачкой кофе в руке. Платить казалось глупо, когда тебя никто не замечает, при этом нельзя сказать, что я не пытался.

Охранник у двери встрепенулся и схватил меня за руку. 

– Сэр, вы оплатили это?

Черт. 

– Да, конечно.

– Что-то не похоже. – Он поднял рацию с пояса, чтобы вызвать подмогу.

– Подождите, – сказал я в полупанике. Со мной такого никогда не случалось. – У меня есть чек, вот. – Я потянулся к карману, и он отпустил меня. Я швырнул кофе в сторону, чтобы отвлечь его, охранник поймал ее на лету, пока я выбегал на улицу, в дождливый серый день.

Что, черт возьми, происходит? Значит, я был не невидим – по крайней мере, не настолько, чтобы безнаказанно воровать. Но охранник не был рядом, когда я стоял в очереди. У меня было стойкое ощущение, что он остановил бы меня, даже если бы я заплатил.

Голова раскалывалась. Разбитый, я поехал домой и, добравшись, сидел в машине под дождем, пытаясь придумать, что делать. Примерно через пятнадцать минут безуспешных поисков в интернете хоть каких-то обсуждений подобного случая, подъехали соседи. Я вышел и догнал их на полпути.  

Лукас схватил меня за плечи с облегчением.

– Ты нас видишь?!  

Но я вместо ответа спросил.

– С вами тоже происходит какая-то херня?  

Саймон вытер дождь с лица.

– На работе все посходили с ума. Клиенты игнорировали нас. К концу дня совсем перестали замечать.

Под дождем было жутко, но хотя бы не одиноко.  

– Давайте зайдём внутрь.

Разместившись на кухне, мы поставили пиццу в духовку и пытались понять, что происходит. Звонки друзьям и родственникам принимались, но люди на том конце провода, казалось, нас не слышали. Сердце сжалось в груди, когда мне пришлось сидеть и слушать, как мама спрашивает: «Алло? Алло?» Она, казалось, смутно осознавала, что звонок был с моего номера, и ее голос становился напряженным и испуганным, когда я говорил. На каком-то уровне я был уверен, что она знала, что происходит, хотя и не могла осознать этого.

Остальные не проявляли такой чуткости. Мы словно были вычеркнуты из мира.

Пицца разогрелась. Я вынул её, начал резать и, вдруг, замер.  

– Парни!  

Лукас и Саймон спорили о зелёном свете, но мгновенно замолкли.  

– Сегодня я не смог купить кофе, – сказал я, глядя на нож для пиццы. – Сначала это было сложно, а потом – невозможно даже в магазине. А если мы вообще не сможем покупать еду?  

Саймон рассмеялся, но в смехе слышалась паника.

– Как это “не сможем”?

– Буквально? – я открыл шкафы, считая запасы: рис, четыре банки тунца, одна с фасолью… – Кассир просто отказывалась меня видеть.  

– Просто воспользуемся кассой самообслуживания, – предложил Лукас.

– Охранник остановил меня, думая, что я украл кофе. Думаю, в любом магазине будет так же. Даже если заплатим, нас могут остановить и забрать еду обратно.

На лице Саймона отразился ужас.

– И даже если заплатим – мы больше не сможем работать. Денег не будет.  

– Может, это временно, – возразил Лукас. – Пройдёт завтра. Или через неделю!  

Я открыл холодильник.  

– А если нет? У нас две замороженные пиццы и объедки. Мы можем умереть от голода в этом доме.  

– Нет. Чёрт с ним. Будем экономить.  

Лукас записал запасы: «Полкоробки риса, четыре банки тунца, банка фасоли, две пиццы, мясо и пасту нужно съесть первыми».  

– Всего около девяти тысяч калорий. – Он достал телефон. – Тут пишут, что мужчине лет двадцати нужно около двух с половиной тысяч в день. Но можно выжить и на тысяче, может, даже чуть меньше, если совсем по жестить.  

– Хватит на три дня, – прошептал Саймон.

– Можно украсть, – предложил я. – Просто вынести из магазина.  

Лукас покачал головой.

– Если поймают – в тюрьме нас забудут. Мы умрём в камере.  

Больше не было вариантов. Как так вышло, что в доме современного человека еды лишь на несколько дней? Как мы можем голодать в богатой стране? В тот день мы не верили в кошмар. Объездили пять магазинов. Что бы мы ни делали, платили ли, пользовались ли самообслуживанием или даже сами пробивали товар, охранники, сотрудники, а иногда и другие покупатели преследовали нас, пока мы не отдавали еду. В их отношении к нам было что-то маниакально-враждебное, будто мы были чем-то ниже людей, и мы вернулись с парой синяков. Неизвестно, что сделала бы с нами настоящая полиция, поэтому мы сдались и вернулись домой голодными.

– Это пройдёт, – твёрдо сказал Лукас. – Выспимся – и всё закончится.

Но в ту ночь я не спал. Мы были в смертельной опасности, и каждая минута отнимала у нас шанс выжить. Хотя пока угроза не была мгновенной. Общество всё ещё существовало для нас, мы оставались цивилизованными молодыми людьми. 

«Держимся вместе», – говорил Лукас.  

Я лежал, глядя в потолок. Поиски в интернете ничего не дали. На нашей улице перевозили что-то, что разорвалось, обдав нас изумрудным светом и этот свет вычеркнул нас из человеческого сознания. Кто мог такое сделать? К рассвету, когда солнечные зайчики зажглись в моих глазах, головная боль немного отпустила.

На следующее утро, с опухшими глазами и изможденные, мы разделили пиццу. Она была восхитительна, потому что это было все, что мы получим за весь день. Ночью Саймон собрал список сотен телефонов людей и организаций, которые могли бы помочь, и весь день обзванивал их. Лукас ездил по всем продуктовым магазинам, ресторанам и рынкам в округе, где могла быть еда. Я провел часы в раздумьях – искал решение, выход, что угодно. Я хотел экономить калории, двигаясь как можно меньше.

Но даже это не удалось. Когда у Лукаса кончился бензин, он обнаружил, что заправщики не берут его наличные, а колонки не считывают его кредитную карту. Как он сказал по телефону, казалось, будто машина даже не знала, что он вставил карту в слот. Бензоколонки не выдали ошибку. Просто не хотели работать.

Положение ухудшалось.  

Я забрал его и припарковал машину на подъездной дорожке. У меня оставалась четверть бака, и стало ясно, что это все, что у нас есть.

Той ночью мы не разошлись по комнатам. Играли в настолки, пока усталость не свалила нас одного за другим. Я остался последним, когда Саймон и Лукас лежали, растянувшись на игровом поле. Я задавался вопросом, увижу ли я их такими снова. Не из-за сна, а из-за смерти. Что я буду делать, если дело дойдет до этого?

Наутро вопрос остался без ответа.

Забавная штука происходит, когда у тебя кончаются дела. Когда нет работы, с тобой никто не говорит, ты перепробовал все возможное: обзвонил всех, испытал каждый шанс, заглянул в каждый угол. Ты не можешь думать ни о чем, кроме выживания, но мыслей о выживании больше нет, так что ты перестаешь думать о чем-либо.

Мы съели последнюю еду и снова сели за настолки.  

Так прошёл день.  

И ещё один.  

Это был наш дом, наши стулья, наши ковры, наши кровати, наши стены, наш холодильник, наш двор. В нем просто не было еды. Стулья и кровати несъедобны. И знаете что? Голод на самом деле не так уж и плох. Что сводит с ума, так это его неумолимость. Ты не можешь просто сидеть и играть в настольную игру. Каждую секунду, когда не твой ход и ты просто сидишь, ты – сплошная боль.

На седьмой день Саймон швырнул доску на пол.

– Да где-то же есть яблоня, чёрт возьми!  

Лукас не отрывал глаз от фишки.

– Октябрь. Ничего нет. И на четверти бака далеко не уедешь.  

– Вокруг полно еды! Она за стенами магазинов! – Глаза Саймона горели. – Убьём их и заберём.  

Лукас фыркнул.

– А потом что? Сдохнем от пуль копов? Нас отлично видно, когда мы бунтуем.  

Я думал снова позвонить маме, просто чтобы услышать ее голос, но мои звонки только снова и снова пугали и сбивали ее с толку. Во мне что-то надломилось. Даже если бы мы нашли способ выжить, счета рано или поздно пришли бы, и нам отключили бы свет и воду. Новые жильцы могли бы въехать в наш дом и полностью игнорировать нас, пока мы умирали бы рядом с ними. 

– Саймон не совсем не прав, но забудьте про магазины. Давайте просто вламываться в дома, пока люди на работе. Меньше шансов попасться.

Мы надели кепки и завязали платки на лицах. Мы не хотели уходить слишком далеко, ведь придется нести добычу, и не хотели быть слишком близко, чтобы не попасться, поэтому выбрали дом в конце квартала. В десять утра мы прокрались через задние дворы и вышибли ручку боковой двери гаража молотком.

Было жутко – находиться в чужом доме. Повсюду были фото и безделушки из чужих жизней. Кто-то оставил носки на полу в гостиной. Хуже всего – я уже знал планировку этого места, видел ее раньше. Прокравшись на кухню дома в конце квартала, я понял, что зеленая вспышка осветила это место. Это не был кошмар. Я физически видел комнаты и людей за квартал, сквозь десяток стен.

Лукас открыл шкаф и обернулся с ужасом.  

Там было пусто.  

Саймон заглянул в холодильник – лишь контейнер из-под йогурта.  

– Как семья с четырьмя детьми может жить без еды? – прошептал я, глядя на фото на столе.  

Лукас замер.

– Если с ними тоже это случилось…  

– Они могут быть здесь, – понял Саймон в тот же миг.  

Мы в страхе оглядели кухню. Может, соседи стоят в углу, видя нас, но не смея напасть? Если один из них бросится вперёд, мы не успеем среагировать.  

Мы бежали.

Дома мы лихорадочно искали новости. Вот оно. По всему району пропадала еда. Полиция настороже, власти призывали усилить безопасность.  

– Чёрт… – Лукас побледнел. – Зелёный свет задел не только нас. Весь район. Может и больше.  

Саймон опустился на диван.

– Значит, десятки семей уже грабили магазины до нас. Теперь нам точно не выйти сухими из воды.  

Я смеялся. Не знаю почему. Не мог сдержаться. Казалось, весь мир ополчился против нас или даже не мир, а общество. Другие люди. Каждая возможность закрывалась одна за другой – нами, обществом или другими, попавшими в ту же ловушку. Я смеялся над абсурдной механической точностью всего этого. Цивилизация кружила, как часовой механизм, чтобы поймать и уморить нас голодом.

– Если останемся – погибнем, – сквозь смех сказал я. Нет, не смех. Рыдания. – Поедем. Просто поедем. Пока бензин не кончился.  

– У нас четверть бака! – огрызнулся Лукас. – Грабить дома без укрытия – самоубийство. Если застрянем в паре миль, мы умрём. Нам не хватит сил даже на час ходьбы. Некуда ехать.  

Его отчаяние передалось Саймону.

– Как это – некуда? Вокруг море домов, полных еды! Все жиреют и умирают от обжорства, а мы голодаем среди них?! – Его улыбка стала безумной, а смех судорожным. – Как такое возможно?  

Лукас схватил друга за плечи.

– Возьми себя в руки! Мы и так в аду, и сойти с ума – не выход! Пора принимать решения, пока ещё можем.  

Смех во мне утих. Осталась пустота.  

– Есть идеи?  

Лукас посмотрел на нас.

– Мы не станем убивать людей и есть их.  

Сначала я подумал, что он шутит. Но потом понял - это реальность. Да, наша реальность допускает и такое.  

– Потому что нас просто выследят, арестуют, и мы умрем в тюрьме.

Он кивнул.  

Саймон уставился в пол.  

Так мы и сидели, пока время утекало сквозь пальцы.

Мы пытались играть в настолки. Иногда голод отпускал. На третьей неделе он вернулся с новой силой. Мы шутили про диету, но шуток становилось всё меньше. Молчание затягивало нас всё глубже.

К пятой неделе Лукас поставил таймер, напоминающий пить воду – мы перестали чувствовать жажду. Даже тянуться за фишками становилось больно.  

В итоге мы перестали играть вообще и просто лежали в молчании. Нечего было делать, кроме как ждать и надеяться, что что-то изменится. Некому было звонить, не было доступа к еде, и не было способа до нее добраться, даже если бы она была. Тьма и свет, ночь и день стали вращающимся циклом пустоты без мыслей и перерывов.

Наш последний настоящий разговор начался сам собой. 

– Я рад, что мне не пришлось проходить через это в одиночку. Вы, парни, мои лучшие друзья. – Прохрипел Саймон, вздрогнув под одеялом. – Я люблю вас, чуваки.

– Тоже люблю, чувак, – прошептал Лукас из последних сил.

Они ждали меня. Мне потребовалась минута, чтобы набрать слюны.

– Это был хороший год.

Я не видел их с того места, где лежал, но чувствовал их улыбки.

В первую ночь седьмой недели я написал маме, лишь чтобы увидеть  «Прочитано». Я знал, что она не поймёт слов, что это причинит ей боль. Но мне нужно было почувствовать, что я существую.

Этот миг осознания позволил мне приподняться и взглянуть на Саймона. Он истлел заживо, но теперь я видел, как его кожа высохла. Сердце замерло. 

– Лукас… Саймон мёртв.  

Его ответом был лишь выдох.

Нет.  

Нет. Я не умру так.

– Мы не останемся здесь, – выдавил я, заставляя тело встать. Сделал шаг к Лукасу и остановился.  

Лукас не вздохнул. Воздух вырвался из его вздутого тела. Он был мёртв уже несколько дней.  

Я лежал в комнате с двумя трупами.

В моей машине все еще была четверть бака. Я понятия не имел, как далеко она меня унесет или где окажусь, но я должен был попробовать.

До входной двери я добирался десять минут, а машина на подъездной дорожке казалась в милях отсюда. Хуже того, моросил дождь, и холод резал тело, как сотни ножей. Я шатался на каждом шагу, мышцы ног умоляли сдаться, но я отказывался. Сантиметр за сантиметром я пробирался по крыльцу и на дорожку, ведущую к машине.

– Простудишься!  

Я обернулся в изумлении.  

Миссис Харвелл махала с крыльца.

– Дождь идёт, милый! Заходи в дом!  

– Вы меня видите? – прохрипел я.  

Она снова махнула.

– Дождь, дорогой! Разве не стоит спрятаться под крышей?

Я был спасён! Невероятно. Почему она меня заметила?  

Но за спиной ответил голос.

– Спасибо, миссис Харвелл, сейчас зайду.  

Я обернулся. У входа стоял парень моего возраста, бросая рюкзак. Он вошёл на кухню.  

Он жил в моём доме.  

Он ни разу не заметил, как мы умирали в его гостиной.  

Она не видела меня. 

Она видела его.  

Это была не моя машина. Мою куда-то эвакуировали.

Я рухнул на газон, лишившись последней надежды. Не было ресурсов, друзей, семьи, работы, дома. Оставалось лишь умереть.

Небо вращалось надо мной. Серые тучи сменялись чёрной ночью, затем  голубым утром. Солнечный луч впился в глаз, но я был слишком слаб, чтобы отвернуться. И вдруг… стало легче.  

Сквозь вены на сетчатке прорезались синие и оранжевые всполохи. В голове, за переносицей, что-то рвануло. На миг я снова увидел кости черепа, но зелёное сияние исчезало, будто меня втягивало обратно в реальность.

Парень из дома вышел к машине – и увидел меня на траве.  

Он меня видел.  

Потом был туман – больница, недели восстановления. По телевизору в палате говорили о «волне преступлений» и телах, появляющихся из ниоткуда – даже в домах. Сила, вычеркнувшая нас из общества, будто отпускала мёртвых через несколько недель. Сперва находили взрослых в кухнях и спальнях… потом – детей.

Я знаю, мне никто не поверит, но всё равно должен рассказать, потому что больше некому. Среди нас есть люди, которые голодают и умирают каждый день, отрезанные от выживания машиной цивилизации, постоянно балансирующие на грани преступления и отчаяния. Вы не можете их видеть, но они есть, и их рано или поздно найдут. Мы можем помочь, пока они еще живы, или можем ждать и надеяться, что следующее тело, вернувшееся в реальность, не появится рядом с нами в кровати или на диване, пока мы смотрим телевизор. Это случится так или иначе. Возможно, прямо сейчас вы находитесь рядом с невидимым разлагающимся трупом, или, может быть, это пока еще живой человек, но на грани голодной смерти. 

Всё зависит от того, сможем ли мы вовремя заметить проблему.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Хаосит-затейник специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Сегодня был выходной, который я взял, чтобы проветрить голову. Накануне меня положили в больницу из-за обморока. Когда анализы крови оказались в норме, врач сказал, что это чистая психосоматика. Я пытался спорить, но он настаивал: скорее всего, я перерабатываю, и мне нужен отдых. В глубине души я знал, что он прав. После слияния компаний основная часть бумажной работы свалилась на меня, и я чувствовал, будто пытаюсь быть в двух местах одновременно.

Он выписал таблетки от давления, но, что важнее, посоветовал взять отпуск – на природе и подальше от людей. Едва вернувшись домой, я включил компьютер и стал искать поблизости интересные места. В юности обожал пешие походы, так что легко нашел небольшой городок с живописной горной тропой. Большинство отзывов были на пять звезд, но некоторые негативные привлекали внимание: люди жаловались на странное чувство, будто на тропе они не одни, постоянно казалось, что кто-то смотрит в спину.

Я знал это чувство прекрасно, наш мозг склонен к паранойе, когда ты один в чаще леса, поэтому отмахнулся от подобных комментариев. Не в первый раз. Затем я откопал свои старые ботинки, любимую зеленую футболку, походные штаны, наскреб продуктов в рюкзак и уже к двум часам дня, после трех часов за рулем, добрался до нужного городка.

По прибытии заселился в местный мотель. Заведение было небольшим, но красивым, расположенным у подножия горы. Над спокойным озером нависал густой вечнозеленый лес, а выше виднелась голая вершина - награда за долгий подъем, с которой, должно быть, открывался великолепный вид.

Я спросил у администратора, сколько времени займет подъем наверх, и она сказала: часа два-три. Возможно, стоило дождаться утра, но вид острой вершины, купающейся в послеполуденном солнце, наполнял таким азартом, что ждать я не мог.

Я схватил рюкзак и бутылку воды, в спешке оставив телефон в номере. Может, даже нарочно – хотелось максимально отключиться от людей. Асфальтированная дорога сменилась грунтовой тропой, которая вилась вдоль кромки озера, постепенно углубляясь во все более густой лес. Густые сосны пропускали лишь тонкие блики солнечного света, превращая теплый день в прохладный, почти сумеречный лесной полумрак.

Спустя полчаса ходьбы ровная прямая тропа пошла круче и извилистее. Слева открывалась глубокая долина, на дне которой уже клубился туман, а справа нависал крутой склон - непролазная стена деревьев, над которой лишь изредка, в такт медленно танцующих от порывов ветра сосен, мелькали клочки синего неба.

Тропа становилась все круче, минуты растягивались в часы, и вскоре я выдохся. Остановился перевести дух. По привычке полез в карман за телефоном, чтобы посмотреть время, и вспомнил, что оставил его в номере. Наручных часов на мне не было, а из-за скудного света определить время становилось все труднее.

Я уже размышлял, не стоит ли сдаться и повернуть назад, пока не наступила ночь, как вдруг услышал впереди приглушенный вопль. Сердце ушло в пятки.

Чуйка говорила развернуться и бежать, но долг говорил: вдруг это другой турист, которому нужна помощь. Я медленно пошел дальше по извилистой тропе, не зная, что ждет за поворотом. Раздался еще один крик, и на этот раз я ясно разобрал слова.

– Отпустите меня! Пожалуйста, отпустите!

В этот раз инстинкт самосохранения взял верх. Здесь творилось что-то странное, и у меня не было ни малейшего желания в этом разбираться. Я развернулся на тропе и побежал назад. Бежал до тех пор, пока не упал от усталости. Я согнулся, уперев руки в колени, давая легким нагнать воздух, и одновременно старался дышать как можно тише, прислушиваясь. К чему угодно.

В лесу было тихо. Слишком тихо. Кроме ветра, шелестящего листьями, ни звука. Это меня больше беспокоило, чем успокаивало. Более того, я отчетливо чувствовал, что за мной следят. Я шел еще около часа, а тропе не было конца. Не знаю, это просто так казалось из-за желания поскорее выбраться или потому что всё вокруг выглядело одинаково.

На очередном повороте моя футболка зацепилась за колючки куста, росшего у тропы. Кусок моей любимой зеленой футболки остался висеть на ветках, но мне было не до того. Я просто шел дальше, аккуратнее обходя очередной куст, чтобы не оставить на нем еще клочок одежды.

Выброс адреналина и страх от того крика, наверное, исказили чувство времени. Я взглянул наверх: солнечный свет пробивался сквозь деревья все в том же уголке, а значит, день еще не кончился. Но по моим субъективным ощущениям, времени прошло так много, что уже давно должна была бы быть ночь. Я отмахнулся от этого чувства и продолжил спускаться по извилистой тропе, не удосужившись проверить, действительно ли кто-то или что-то идет за мной по пятам.

Вскоре пришлось остановиться снова: мышцы ног горели от долгой ходьбы, а в душу заползал новый страх. Неужели я заблудился? Я шел обратно так долго, куда дольше, чем занял подъем до того места, где услышал крик. Неважно, это должно было означать, что до выхода оставалось не больше часа, и я наконец-то выберусь из этого проклятого места.

Я шел и шел, еще примерно час, и с каждым шагом тревога и страх росли. В голову пришла мысль о том, чтобы сойти с тропы и спуститься напрямик по склону, но тут же отогнал эту мысль. Так и теряются большинство туристов — сходя с маршрута. Поэтому я побежал. Я просто хотел снова оказаться в своей кровати, наконец-то выбравшись из этого мрачного леса.

Я бежал и бежал, поворот за поворотом, петляя по бесконечной извилистой тропе. На очередном повороте я ощутил резкую боль в боку и остановился с коротким вскриком. Меня оцарапал куст, и то, что я увидел, заставило покрыться холодным потом. На ветке, которая меня оцарапала, висел кусочек ткани. Зеленой ткани. Совсем как та, что я оставил на кусте ранее. В ужасе от осознания я закричал:

– Отпустите меня! Пожалуйста, отпустите!

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Хаосит-затейник специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

– Останься переночевать, – уговаривал дед. – Ты же знаешь, какие эти холмы по ночам.  

– Знаю, – засмеялся я. – Дрекавац приползет и зубы мне повырывает.  

Дед не ответил, только пристально посмотрел на меня. Мы провели день, заготавливая дрова на зиму в его доме в глухой сербской деревушке, окруженной угрюмыми холмами. Работа затянулась, и ранний осенний вечер подкрался незаметно.  

– Если сейчас пойду, то успею на автобус, не волнуйся.

– Возможно, – вздохнул дед. – Теперь хоть фонари поставили, чтобы не так страшно было.  

– Да-да, от бабароги, которая пальцы на ногах отгрызает.  

– Знаю, тебе смешно, внучек. Но ты бы не смеялся, увидь то, что видел я.  

– Что же ты видел?  

– Некогда сейчас. Ступай на автобус, а то упустишь.  

Я взглянул на солнце, медленно погружающееся за усталые холмы. Я редко навещал деда, ещё реже оставался на ночь. Чувство вины сжимало грудь, при взгляде на него: сидит на резной деревянной скамеечке, которую сам выстругал, и потягивает любимую сливовицу. Его истории казались детскими сказками. С тех пор как бабушка умерла несколько лет назад, дед жил в одиночестве. Может это был его способ удержать меня? 

Я вздохнул:  

– Если я останусь… расскажешь ту историю?  

Его губы тронула улыбка, но глаза остались тусклыми, будто лишь половина души хотела выдать тайну.  

– Конечно. Предупреди отца, пока я тебе сливовицы налью. Пригодится.  

Я быстро позвонил отцу. Дед тем временем зашёл в дом и вернулся с бутылкой… и чем-то еще. Маленькой пыльной бутылочкой, будто её веками не трогали. Дедушка разлил напиток по стаканам, мы чокнулись и перекрестились. По-православному, как заведено в этих краях.  

– А это зачем? – кивнул я на пыльную бутылку.  

– Это - доказательство. Есть причина, по которой я не хожу ночами по холмам. И не хочу, чтобы ты ходил. Вот скажи, внук, что ты знаешь об истории этих мест?  

– О деревне? Ничего.  

– А о всём этом крае? Холмах и горах.  

– Эм… Ничего.  

– Во времена османского владычества здесь часто вспыхивали стычки. Наши предки и турки сражались яростно, обдирали павших досуха, забирая оружие, одежду, всё, что можно продать. Не было ни времени, ни сил на похороны. Тела оставляли гнить в лесах. Говорят, их беспокойные души до сих пор бродят по этим холмам.  

По спине пробежали мурашки. Я не верил в потустороннее, но в учебниках читал о тех войнах. Да, здесь, сотни лет назад, славяне и османы сходились в жестоких битвах.  

– Когда я был молод, чуть старше тебя, – начал дед, – шёл пешком из города. Продавал там табак, что вырастил. Вашему поколению повезло, вам не надо так мучиться. – Он усмехнулся. – Идти было далеко, и ночь застала меня в пути. Кое-где луна пробивалась сквозь тучи, иначе бы совсем ничего не было видно. А потом, за несколько километров от дома, вдруг услышал музыку. Из ниоткуда! Казалось, я наткнулся на свадьбу.  

– На свадьбу? Посреди ночи? В этих холмах?  

– Да! – подтвердил дед. – Туча как раз закрыла луну, я свернул на своротке и вижу на поле двадцать-тридцать человек. Лишь силуэты, но точно люди. Странно, да? Посреди ледяной ночи, в глуши… Но тогда это казалось правильным. Один мужчина подошёл ко мне, сказал, что у них праздник, и протянул бутылку - выпить приглашал.  

Последняя тень улыбки исчезла с лица деда. Голос стал ледяным.  

– Я сомневался, но он настаивал. Ночь тёмная, дом далеко, и я решил: почему бы и нет, глоток согреет. Взял бутылку…  

Он повернулся ко мне, в глазах была лишь мрачная серьёзность.  

– Сынок, что мы с тобой сделали перед тем, как выпить эти стаканы? – он указал на наши пустые сосуды.  

Я уставился на них, пытаясь вспомнить.  

– Мы… перекрестились?  

– Верно. И тогда я тоже перекрестился. Пойми, это не просто обычай. Когда крестишься перед тем, как пить, ты зовёшь духа Божьего отогнать зло. Звучит глупо, но так делали столетиями. Перед тем как сделать глоток, я машинально перекрестился. И в тот же миг – будто меня вырвали из сна. Или кошмара. Музыка стихла. Люди исчезли. И самое страшное: я оказался не на том поле, где был.  

– Где же?  

– На краю моста. Как будто собирался прыгнуть вниз – прямо на камни в реке. То был дьявол или какой-то неупокоенный дух, заманивающий меня к смерти. А крестное знамение спасло меня. С тех пор я ни разу не ходил ночью по этим холмам.  

– А сказать, как я узнал, что это не сон? Что всё было на самом деле? – наконец спросил дед.  

– Как?  

– Всё исчезло. Но когда я пришёл в себя на мосту, это осталось у меня в руке. – Он поднял пыльную старую бутылку.  

Тишина повисла над нами, густая, как осенний туман. За окном холмы уже слились с ночью, тёмные, безмолвные, хранящие свои тайны. А в пальцах деда дрожала бутылка, единственная уцелевшая деталь из мира, где музыка соблазняет к прыжку в бездну. Я допил сливовицу и перекрестился.

Впервые за много лет я поверил в то, чего не видел.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Хаосит-затейник специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Не знаю, когда ты это прочтешь, но расскажу, с чего все началось. Я гулял по лесу, когда это существо пришло за мной. Оно было чем-то большим, чем просто размытое пятно. Это было, за неимением лучшего термина, бессмысленное существо. Там, где оно скрывалось, не было деревьев, там, где оно подкрадывалось, не было травы, когда оно прыгнуло на меня, не было даже легкого ветерка. Был полный штиль.

Когда оно ударило, я почувствовал, как когти вонзаются в меня в каком-то незаметном месте, в котором я раньше ничего не чувствовал. Мои руки, ноги и тело были в порядке, крови не было, но я знал, что получил какую-то травму. Когда я в страхе бежал домой, чувствовал, что меня стало меньше. Я был немного уставшим, и временами было трудно сосредоточиться.

Решение на том раннем этапе было простым: большая чашка кофе, вернувшая мне чувство нормальности.

На некоторое время это едва заметное истощение духа терялось в приливах и отливах кофеина в организме. Можно сказать, что моя жизнь началась именно в ту неделю, потому что именно тогда я встретил Мар. Мы с ней отлично поладили, хотя, если честно, я уверен, что влюбился в нее еще во время телефонного разговора, до того как мы встретились.

Казалось, что сильные эмоции той первой недели заставили сущность замереть, хотя она все еще была со мной, прицепившись к какой-то незримой части моего существа.

Первые несколько инцидентов были несущественными, поэтому я не особо беспокоился. Однажды утром цвет машины соседа изменился с темно-синего на черный. Я посмотрел на нее, покачал головой и не придал этому значения. Два дня спустя на работе имя одного из коллег изменилось с Фреда на Дэна. Я осторожно поинтересовался у окружающих, и все подтвердили, что его всегда звали Дэн. Я решил, что просто ошибся.

Затем, как бы смешно это ни звучало, я писал в туалете у себя дома, как вдруг оказался на какой-то случайной улице. На мне все еще была пижама, штаны были спущены, и я мочился, но теперь на глазах у дюжины людей на автобусной остановке. В ужасе я подтянул штаны и убежал, пока кто-нибудь не вызвал полицию. Мне удалось добраться до дома, но этот опыт заставил осознать, что я все еще в опасности. Существо что-то со мной делало, и я не понимал, как с этим бороться.

Вечером пришла Мар, но у нее был свой ключ.

– Эй, – спросил я в замешательстве, – откуда у тебя ключ?

Она только рассмеялась. 

– Ты милый. Уверен, что не против? – Она открыла дверь и вошла в комнату, заваленную коробками. – Знаю, что совместная жизнь - это большой шаг, особенно, если учесть, что мы встречаемся всего три месяца.

Совместная жизнь? Мы буквально только неделю назад познакомились. Моя мама всегда называла меня умником, и не зря. Я знал, когда нужно заткнуться. Вместо того, чтобы устраивать сцену, я сказал ей, что все в порядке, после чего пошел к себе в комнату и начал расследование.

Вещи лежали так, как я их оставил, без каких-либо признаков того, что прошло три месяца, но я обнаружил нечто необычное - дату. От осознания правды я задрожал от гнева.

Существо съело три месяца моей жизни.

С чем, черт возьми, я столкнулся? Какое существо могло поглотить части души человека таким образом? Я пропустил самую интересную фазу новых отношений и никогда не пойму общих историй и шуток из того периода. У меня отняли нечто безумно ценное, и я был в ярости.

Эта ярость помогла подавить сущность. Алкоголь я не употреблял. Но кофе пил фанатично. Каждый раз, просыпаясь, я проверял дату. В течение трех лет я жил день за днем, наблюдая лишь незначительные изменения. То тут, то там какие-то социальные изменения – чья-то работа, количество детей, планировка близлежащих улиц, время выхода в эфир любимого телешоу, что-то в этом роде. Всегда эти изменения напоминали мне, что существо все еще впилось когтями в мою душу. За три года я ни разу не позволил себе отвлечься.

Но однажды моя бдительность ослабла. Я полностью погрузился в просмотр финальной серии любимого сериала. Это была захватывающая, фантастическая история. В самый разгар событий к моему креслу подошел маленький мальчик и потряс меня за руку.

– Кто ты? Как ты сюда попал? - удивленно спросил я.

Он рассмеялся и широко улыбнулся. 

– Глупый папочка!

Сердце замерло в груди. Сразу стало ясно, что произошло. После нескольких завуалированных вопросов я узнал, что ему два года и что он мой сын.

Муки и боль, наполнившие грудь, были почти невыносимы. Я не только пропустил рождение сына, но и никогда не увижу и не узнаю о первых годах его жизни. Очевидно, за время, которое я потерял, мы с Мар поженились и завели семью, и я не имел представления, какие радости и страдания принесли эти годы.

На улице шел снег. Держа на коленях своего внезапно появившегося сына, я сидел и смотрел, как падают снежинки. Какой будет жизнь, если потеря концентрации может стоить мне нескольких лет? Нужно было обратиться за помощью.

Церковь не знала, что делать. Священники не поверили и сказали, что у меня проблемы со здоровьем, а не какая-то одержимость.

Врачи не имели ни малейшего представления. Все их сканирования и тесты ничего не показали, но они с удовольствием взяли мои деньги, не дав ничего взамен.

Когда варианты закончились, я решил рассказать все Мар. Безусловно, я не мог знать, как все это выглядело с ее стороны. Каким я был, когда меня не было? Я все еще водил нашего сына в школу? Все еще ходил на работу? Очевидно, да, потому что она, казалось, ничего не замечала, но у меня все еще было ужасное чувство, что в ее жизни чего-то не хватало, пока я не был дома, находясь в своем собственном мире.

Но в тот вечер, когда я приготовил для нее ужин, она пришла не открыв входную дверь, а постучав в нее. Распахнув дверь, я увидел, что Мар в красивом платье.

Она была приятно удивлена накрытым столом. 

– Роскошный ужин на втором свидании? Я знала, что ты ко мне неравнодушен!

Слава Богу, я знал, когда нужно держать рот на замке. Если бы я рассказал ей, что мы женаты и у нас есть сын, она бы, наверное, сбежала. Вместо этого я взял ее пальто и сел за стол на нашем втором свидании.

Благодаря тщательно продуманным вопросам мне удалось выяснить правду. Это действительно было наше второе свидание. Она заметила в моих глазах облегчение и счастье, но интерпретировала это как нервозность перед свиданием. На самом деле я был просто взволнован, осознав, что это существо не обязательно поглощает всю мою жизнь. Симптомы, как я начал понимать, были скорее последствиями разбитой души. Существо ранило меня, разбило на куски. Возможно, я должен был жить жизнью полной хаоса, но, по крайней мере, я действительно мог ее проживать.

И так продолжалось несколько лет. С моей точки зрения. В то время как небольшие изменения в политике или географии происходили ежедневно, серьезные сдвиги в моем ментальном положении происходили только раз в несколько месяцев. Когда я оказывался в новом месте и в новом времени своей жизни, то просто замолкал и слушал, стараясь понять обстановку, прежде чем что-либо предпринимать, чтобы не совершить ошибку. В самом далёком прыжке я встретил своего шестилетнего внука и спросил его, кем он хочет стать, когда вырастет. 

– Писателем. 

– Отличная идея, – сказал я ему.

Затем я вернулся ко второму месяцу наших отношений с Мар и провёл с ней лучшую ночь на берегу реки. Когда я говорю лучшую, я имею в виду именно лучшую. Зная, насколько она станет для меня особенной, я предложил ей переехать ко мне. Я смог пережить то, что упустил в первый раз, и понял, что никогда не был эмоционально отстраненным. В конце концов, я всегда был рядом. Когда мы заносили ее коробки, Мар остановилась на мгновение и сказала, что ее удивляет моя безграничная любовь, как будто я знаю ее всю жизнь и ни разу не сомневался, что она – та самая.

Это был первый раз, когда я по-настоящему смеялся, искренне и от всей души, с тех пор, как сущность ранила меня. Она была права насчет любви к ней, но именно по той причине, которую она считала глупой романтической метафорой. Мы были знакомы всю мою жизнь, и я смирился со своей ситуацией и нашел в ней покой. Не было так уж плохо заглядывать в будущее и видеть все лучшее, что меня ждет.

Но, конечно, я бы не писал об этом, если бы ситуация не ухудшилась. Существо все еще было со мной. Оно не причиняло мне вреда и не покидало меня. Ближе всего к пониманию происходящего я мог подойти, сказав, что существо все глубже проникало в мою психику, разбивая ее на мелкие кусочки. Вместо месяцев между серьезными изменениями, я начал ощущать их каждые несколько недель. Как только я заметил эту тенденцию, то испугался, что моя окончательная судьба будет заключаться в том, чтобы прыгать между моментами своей жизни, от одного удара сердца к другому, вечно сбитый с толку, вечно потерянный. Каждый миг в каждом моменте означал, что я никогда не смогу поговорить с кем-либо, никогда не смогу вести беседу, никогда не смогу выразить или получить любовь.

Осознав всю глубину этого страха, я сидел, будучи более старой версией себя, и смотрел, как за окном падает снег. Это была единственная постоянная в моей жизни: погода не заботилась о том, кто я и с какими страданиями мне довелось столкнуться. Природа всегда оставалась неизменной. Падающий снег был как маленький крючок, который удерживал меня на месте; чистый эмоциональный покой, который он приносил, был словно бальзам на душевные раны, и я никогда не перемещался, наблюдая за узором падающих белых хлопьев и вспоминая времена, когда в детстве катался на санках или строил снежные крепости.

Подросток коснулся моей руки. 

– Дедушка?

– Эм? – Его появление вывело меня из раздумий, поэтому я был менее осторожен, чем обычно. – Кто ты?

Он улыбнулся, как будто не был уверен, шучу я или нет. Подавая стопку бумаг, он сказал: 

– Это моя первая попытка написать роман. Не мог бы ты прочитать его и сказать, что думаешь?

Ах, конечно. 

– Преследуешь мечту стать писателем, как я вижу

Он покраснел. 

– Пытаюсь

– Хорошо. Беги, я сейчас прочитаю. 

Буквы были размыты, и я, раздраженный, стал искать очки для чтения, которые, вероятно, у меня были. Старость была ужасна, мне хотелось вернуться в молодость, но не раньше, чем прочитаю книгу. Найдя очки в кармане, я начал листать страницы. Мар то входила в гостиную, то выходила из нее, по-прежнему красивая, но я должен был сосредоточиться. Я не знал, сколько времени у меня есть.

Похоже, к нам приехали родственники. Неужели это Рождество? Пара взрослых и несколько детей, которых я не узнал, шумно прошли по коридору, и я увидел своего сына, уже взрослого, который выходил из дома вместе со своей женой. Вся семья отправилась кататься на санках.

Наконец я дочитал рассказ и позвал внука. Он сбежал по лестнице в гостиную. 

– Как тебе?

– Ну… это ужасно, – честно ответил я. – Но это ужасно по понятным причинам. Ты еще молодой, поэтому твои персонажи ведут себя как молодые люди, но сама структура рассказа очень убедительна. – Я сделал паузу. – Я не ожидал, что это будет ужастик.

Он кивнул. 

– Это отражение времени. Ожидания от будущего мрачны, а не полны надежды, как раньше.

– Ты слишком молод, чтобы осознавать это, – мне пришла в голову идея. – Если ты увлекаешься ужасами, знаешь ли ты что-нибудь о странных существах?

– Конечно. Я читаю все, что могу. Мне это нравится.

С осторожностью я оглядел проходы в гостиную. Все были заняты снаружи. Впервые в жизни я открылся кому-то и рассказал о том, что со мной происходит. Тихим голосом я рассказал ему о своем фрагментированном сознании.

Для подростка он отнесся к этому с пониманием. 

– Ты серьезно?

– Да.

На его лице появилось решительное выражение взрослого человека, принимающего вызов. 

– Я разберусь в этом, посмотрю, что смогу найти. Ты должен начать записывать все, что с тобой происходит. Собери данные. Может быть, мы сможем составить карту твоей эмоциональной травмы

– Звучит как план. – Я был удивлен. Это имело смысл, и я не ожидал, что он отреагирует так серьезно. – Но как мне собрать все записи в одном месте?

– Давай придумаем, где ты сможешь их оставлять, – сказал он, нахмурившись в раздумье. – Тогда я их соберу, и мы сможем проследить путь, который ты проделал в своей жизни, посмотреть, есть ли какая-то закономерность.

Впервые с тех пор, как ситуация ухудшилась, вновь появилась надежда. 

– Как насчет чулана под лестницей? Туда никто никогда не заходит.

– Конечно. 

Мальчик повернулся и вышел из гостиной.

Я провожал его взглядом. Слышал, как он с шумом копался под лестницей.

Наконец он вернулся с коробкой, положил ее на ковер и открыл, обнажив огромную стопку бумаг. 

– Черт возьми! – воскликнул он, но, конечно, будучи подростком, он не сказал “черт возьми”.

В шоке я быстро заморгал, простив ему ругательство из-за потрясения. 

– Это я их написал?

Он посмотрел на меня с удивлением. 

– Да. Или, скорее, напишешь. Тебе все равно предстоит их написать и после этого положить под лестницей. – Он снова посмотрел на листы бумаги, после чего закрыл коробку. – Так что тебе, наверное, не стоит читать, что в них написано. Это будет странно.

Я это понимал. 

– И то верно.

Он сглотнул. 

– Там под лестницей около пятидесяти коробок, и все они заполнены доверху. Расшифровка займет очень много времени. – Его тон стал смертельно серьезным. – Но я спасу тебя, дедушка. Потому что я не думаю, что кто-то еще сможет это сделать.

Слезы потекли по щекам, и я не смог сдержать рыдания. Раньше я не осознавал, насколько мне одиноко в этой меняющейся тюрьме сознания, пока наконец не появился кто-то, кто меня понял. 

– Спасибо. Большое спасибо.

А потом я снова стал молодым, в обычный рабочий вторник. Когда печаль и облегчение улетучились, их сменили гнев и решимость. Закончив работу, я взял бумагу и начал писать. Пока недели сменяли друг друга, пока эти недели превращались в дни, а потом в часы, каждое свободное мгновение я писал о том, где и когда, по моему мнению, я нахожусь. Я складывал их под лестницей в беспорядке. Первая коробка была на самом деле тридцатой, а последняя – первой. Когда я написал более пятидесяти коробок со своей точки зрения, и когда перемены стали происходить в считанные минуты, я понял, что дальше дело за внуком.

Я опустил голову и закрыл глаза. Было невыносимо терпеть поток меняющегося сознания. Имена, места, даты, профессии, цвета и люди – все было не так, все было по-другому.

Мне никогда еще не было так много лет. Я сидел и смотрел, как падает снег. В комнату вошел мужчина лет тридцати, которого я смутно узнал. 

– Пойдем, кажется, я наконец-то все понял.

Я был настолько слаб, что даже двигаться было больно. 

– Ты он? Ты мой внук?

– Да. 

Мужчина отвел меня в комнату, заполненную странным оборудованием, и усадил на резиновое кресло перед большим зеркалом, в два раза превышающим рост человека. – Наконец-то картина прояснилась

– Как долго ты над этим работал? – спросил я его, потрясенный. – Скажи, что ты не упустил свою жизнь, как я упустил свою!

Его выражение лица было одновременно холодным, как камень, и яростно решительным. 

– Это того стоило. 

Он поднес два тонких металлических стержня к моей руке, а затем кивнул в сторону зеркала. 

– Смотри. Этот разряд тщательно откалиброван.

Электрический разряд от его устройства был пугающим, но безболезненным. В зеркале я увидел быструю дугу света, появившуюся над моей головой и плечом. Электричество прошло по существу, как волна, на мгновение раскрыв ужасную природу того, что со мной происходило. Выпуклый рот, похожий на пиявку, обхватил голову сзади, опустился до бровей и коснулся каждого уха, а его слизистое тело сползло по плечу и проникло в самую душу.

Это был паразит.

И он питался моим разумом.

Сейчас уже взрослый внук держал меня за руку, пока я осознавал весь ужас происходящего. Через мгновение он спросил: 

– Удаление будет очень болезненным. Ты готов к этому?

В страхе я спросил: 

– Мар здесь?

Его лицо смягчилось. 

– Нет. Уже несколько лет как нет.

По его реакции я понял, что произошло, но не хотел, чтобы это было правдой. 

– Как?

– Мы часто об этом говорим, – ответил мужчина. – Ты уверен, что хочешь знать? Это никогда не приносит облегчения.

Слезы наполнили глаза. 

– Тогда мне все равно, будет ли это больно или я умру. Я не хочу оставаться во времени, когда ее уже нет

Он сочувственно вздохнул, а затем вернулся к своим приборам, чтобы подключить несколько проводов и других технических устройств к моим конечностям и лбу. Между тем он продолжал говорить. 

– Я работал над этим двадцать лет и получил огромную помощь от других исследователей оккультизма. Технически этот паразит не существует в нашем измерении. Он является одним из меньших порождений µ¬ßµ и питается сплетением разума, души и квантового сознания/реальности. Когда такие детали, как названия и цвета предметов менялись, ты не сходил с ума. Паутина твоего существования просто теряла нити, когда существо пожирало тебя.

Я не совсем понимал, о чем он говорит. С недоумением я посмотрел на внука, когда он закрепил на моей голове электронный ободок, похожий на корону, точно в том месте, где рот паразита обхватил меня. 

– Что такое µ¬ßµ?

Он прервал работу и побледнел. 

– Забыл, что ты не знаешь. Но ты счастливчик, уж поверь мне. 

Глубоко вздохнув, он снова приступил к работе и поместил пальцы рядом с несколькими переключателями. 

– Готов? Все тщательно настроено, чтобы сделать твою нервную систему крайне непривлекательной для паразита, но по сути это электрошоковая терапия.

Я все еще видел улыбку Мар. Хотя она была мертва, я только что был с ней. 

– Сделай это.

Щелчок выключателя эхом отозвался в моих ушах, и я чуть не рассмеялся от того, насколько слабым было электричество. По крайней мере, сначала я ничего не почувствовал. Но потом увидел, как дрожит зеркало, а мое тело в его отражении судорожно дергается. О, Боже. Это было больно. Ничто никогда не причиняло мне такой боли. Это было настолько мучительно, что разум не сразу смог это осознать.

Зрение затуманилось, каждый нерв в теле горел, словно от огня, но я все еще мог видеть отраженный дрожащий силуэт паразита на моей голове, который корчился от боли, равной моей. У него были когти. Шесть когтистых конечностей, похожих на лапы ящерицы, под его телом, похожим на пиявку, и он впивался ими в меня, пытаясь удержаться.

Электричество заставило воспоминания вспыхнуть.

Улыбка Мар была на переднем плане, ярко светясь перед теплым камином, пока за окном за ее спиной падал снег. Края этого воспоминания начали подсвечиваться, и я понял, что моя жизнь была одной непрерывной чередой впечатлений, только осознание этого было раздроблено тем злобным существом на спине.

Я так и не смог присутствовать при рождении нашего сына. Я прыгал вперед и назад десятки раз, но так и не пережил этого момента. Впервые я смог держать Мар за руку и быть рядом с ней.

Нет. Нет! 

Этот момент плавно перешел в то, как я держу ее за руку, лежащую на больничной койке по совсем другой причине. Только не это! Боже, почему? Это было так жестоко, заставить меня вспомнить это. Я разрыдался, когда в палату вбежали медсестры. Я не хотел знать. Я не хотел этого переживать. Я видел все хорошее, но не желал видеть худшее - неизбежный конец, с которым однажды столкнется каждый.

Это не стоило того. Все было испорчено. Вся та радость вернулась десятикратно в виде боли.

Боль в теле и мозге превратилась в невыносимую агонию, и я закричал.

Крик перешел в удивленный возглас, когда приборы, электричество и кресло исчезли. Вокруг больше не падал снег. Я был в лесу в яркий летний день.

О Боже.

Обернувшись, я увидел приближающееся ко мне существо. Оно было таким же лишенным смысла, таким же пустым, как и реальность. Оно ползло вперед, как и раньше, но на этот раз, подойдя вплотную, зашипело и отвернулось. Я стоял, потрясенный тем, что снова стал молодым и освободился от паразита. Мой внук действительно сделал это! Он сделал меня неаппетитной закуской, поэтому хищник разума и души ушел в поисках другой цели.

В оцепенении я вернулся домой.

И пока я сидел, переваривая все произошедшее, зазвонил телефон. С трепетом и грустью я посмотрел на него. Я знал, кто это. На том конце провода была Марджори, звонившая впервые по какой-то незначительной причине, которую она спустя тридцать лет назвала выдуманной, специально чтобы поговорить со мной.

Но я видел ее, лежащую в больничной койке и умирающую. Все закончится невыразимой болью и одиночеством. Я стану стариком, оставшимся сидеть в одиночестве в пустом доме, а его родственная душа уйдет задолго до него. В конце концов, единственное, что у меня останется - это сидеть и смотреть на падающий снег.

Но! 

Теперь, благодаря внуку, у меня также будут воспоминания. Это будет безумная поездка, независимо от того, как она закончится.

Поддавшись внезапному порыву, я взял трубку и с улыбкой спросил: 

– Привет, кто это?

Хотя знал ответ.

Примечание автора: Вместе с дедушкой мы действительно начали писать рассказ о его жизни. К сожалению, болезнь Альцгеймера быстро прогрессировала, и мы так и не смогли его закончить. Дедушка все еще жив, но я думаю, что душой он находится в лучшем месте, чем дом престарелых. Мне нравится думать, что он вернулся в свои молодые годы, живет полной жизнью и счастлив, потому что реальность гораздо суровее. Сегодня идет снег. Он любит снег. Когда я навестил дедушку, он меня не узнал, но улыбнулся, сидя и глядя в окно.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Помню, как, спотыкаясь, шел по ночному лесу.

Идти приходилось на четвереньках. Пистолет выпал из руки, и я чувствовал только грязь и снег между пальцами. Поблизости виднелся слабый свет. Я прищурился, сосредоточившись на земле под ногами.

В этот момент я услышал звук.

Шуршание и треск неподалеку. Звук, казалось, удалялся.

Было невозможно сосредоточиться. Я не имел понятия, откуда доносится шум, куда он направляется и что его вызывало, но он был близко.

Пальцы коснулись твердого металлического предмета. Пистолет. Я нашел его. Поднял и вскочил на ноги. Поднявшись, я увидел, что свет исчез.

От внезапного звука выстрела я вздрогнул.

Вдалеке на доли секунды появилась вспышка света. Я прислушался. Прозвучал еще один выстрел, за которым быстро последовали еще четыре, на мгновение озарив местность пятнами света. Затем послышался еще один звук: дикий, отчаянный крик. Через мгновение он стих.

Мне было все равно на выстрелы, крики и даже зловещие звуки вокруг, я должен был уйти с холода. Я пошел в сторону крика. К месту, где был свет, который недавно погас.

Пройдя некоторое время, я оказался на краю поляны, посреди которой стояла маленькая, ветхая деревянная хижина. Строение казалось наклоненным то вправо, то влево, то приближалось, то отдалялось. Становилось трудно оставаться в сознании, но я должен был идти дальше. Как только вошел внутрь, звуки из леса прекратились, и я упал лицом вперед.

Это все, что я помню из той ночи. Это все, что я помню вообще. Я не могу вспомнить, где я был и как туда попал.

Очнулся я на холодном деревянном полу, лежа лицом вниз. Лоб болел, а мышцы были напряжены. Сев, я огляделся.

Хижина состояла из одной комнаты и была в полном беспорядке. Повсюду валялись старые книги, бумаги и разные предметы. В камине тлели угли, часть дров сгорела, а остатки были разбросаны по очагу, как будто кто-то пытался поспешно потушить огонь.

Слева от камина стоял рюкзак. Это был обычный рюкзак зелено-коричневого цвета, с кучей различных предметов, привязанных по бокам, которые были слишком большими, чтобы поместиться в основном отделении: большой рулон ткани, металлический котел и маленький топорик, висящий сзади. Я бегло осмотрел находки, после чего открыл рюкзак.

Всё его содержимое я вывалил на пол.

Там были плотно упакованные рулоны одежды, пакеты с бутылками, консервы и контейнеры. Ничто из этого не было мне нужно в данный момент; ничто из этого не говорило мне, где я нахожусь и даже кто я такой.

Осмотрев еще раз, я обнаружил небольшой карман снаружи рюкзака. Внутри лежала книга. Наконец-то какая-то информация.

Вытащив книгу, я посмотрел на твердый кожаный переплет.

“Алекс”

На ней не было ни названия, ни даты, кроме имени на обложке. Судя по снаряжению для выживания в рюкзаке, кто бы ни был этот Алекс, его ситуация, должно быть, была похожа на мою. Можно было только надеяться, что в этой книге будет полезная информация. Я открыл первую страницу.

«Выживший без имени должен быть застрелен на месте».

Это было абсурдно расплывчатым утверждением, но от него волосы на затылке встали дыбом. Мое имя было тем, что мне было наиболее непонятно. Моя жизнь и мои переживания были непонятными размытыми образами, но по крайней мере я мог распознавать эмоции. Личность моя, однако, была абсолютной загадкой.

Какова могла быть цель этого предупреждения? Возможно, человеку, который не называет своего имени, нельзя доверять. 

Нет, это не могло быть так просто.

Список занимал невероятное количество страниц, и каждая запись казалась более абсурдной, чем предыдущая. В какой-то момент я перестал читать заметки и просто пытался понять, о чем они. Все пункты касались безопасности, недоверия к людям и предотвращения «заражения». Некоторые из них были основанными на здравом смысле, например, знать, где север, но другие казались гораздо более странными. Например: стричься только на улице и всегда как можно короче, чтобы избежать «заражения». Мои волосы были довольно короткими, и я задался вопросом, не было ли это правилом общеизвестным для меня в какое-то время. Но почему я не мог этого вспомнить?

Закрыв книгу, я откинулся на спинку кресла и посмотрел на кожаный переплет.

“Алекс, – подумал я. – Меня зовут Алекс.”

На самом деле все было просто: если у меня не было имени, я бы взял себе любое, пока не вспомню настоящее. Алекс. Это было имя, как и любое другое. Тогда, если бы кто-нибудь спросил, как меня зовут, я мог бы ответить, и правило было бы соблюдено. Какова бы ни была причина, по которой была написана эта строчка, я знал, что иметь имя очень важно.

– Алекс, – произнес я вслух, чтобы понять, насколько естественно это звучит. – Как тебя зовут? – спросил я, обращаясь словно к незнакомцу. – Алекс.

Я снова посмотрел на записи. Алекс — это не мое имя, а его - владельца рюкзака. Мое настоящее имя было утрачено. Было бы неплохо знать, как меня на самом деле зовут, но, в конце концов, я смог дать себе имя сам. С чего-то же нужно начинать.

Кем бы ни был настоящий Алекс, он был мертв, а я сидел здесь, роясь в его вещах и воруя его имя. 

“Это уже не имеет значения.” – сказал я себе.

От внезапного звука я вздрогнул.

В дверь постучали, потом еще три раза.

Я вскочил и бросился к выходу, ища пистолет, который уронил накануне вечером. Найдя его, я обхватил рукоятку, но не успел встать, как дверь открылась.

– Как тебя зовут? – спросил голос из-за двери.

Я медленно повернулся и поднял глаза, чтобы увидеть женщину в дверном проеме. Взгляд упал на ствол большого ружья. Ее палец напрягся, когда я замялся с ответом.

– Алекс! Меня зовут Алекс.

Я заметил, что она слегка разжала руку, и ствол опустился.

– Как твое имя? – спросил я, стараясь, чтобы это прозвучало естественно.

– Анна, – ответила она. Резким шагом женщина пересекла порог и закрыла за собой дверь. – Ты рано.

Она оглядела комнату с выражением легкого отвращения, все еще держа ружье в руках, направленное в пол.

– Почему огонь погашен?

Я задумался на мгновение. 

– Произошла... произошла ситуация прошлой ночью. Я был вынужден его потушить, –  ответил я.

Она бросила на меня презрительный взгляд. 

– Ты назвался верным именем, так что, полагаю, ты именно тот Алекс, с которым я должна встретиться. Если бы не это, ты был бы мертв, но не думай, что я не буду за тобой присматривать. Так… Нам есть о чем поговорить.

Во что я вляпался? Что мне делать? Я не знал, кто такой Алекс и почему Анна ждала встречи с ним. Но нужно было подыгрывать.

Я подошел к Анне.

– Ты уже получил пропуск в город? – спросила она.

Пришлось поставить себя на место Алекса, даже не зная, кто этот парень и где находится какой-то город. 

– Нет... не получил.

– Тогда хорошо, что я здесь.

Мне нечего было ответить.

Вдруг моя рука резко дернулась. Я запаниковал и другой рукой схватил ее, чтобы удержать. Дыхание перехватило. Я не знал, что это было за движение, но, что бы это ни было, Анна и так уже была достаточно подозрительна. Поднимая глаза на нее, я ожидал вновь увидеть дуло ее ружья.

Оно по-прежнему было направлено в пол, а ее взгляд устремлен на камин. Женщина не заметила внезапного подергивания.

Этот спазм – что это было?

Анна несколько секунд смотрела перед собой. 

– Мы уедем в город, как только зайдет солнце. Тебе повезло, что они решили тебя пропустить, Алекс.

Мысли снова сконцентрировались. Я постарался забыть о спазме.

Город? Какой город?

– Да, полагаю, что так.

– В последнее время меры безопасности ужесточились, и я не удивлена. Число зараженных растет, – сказала женщина.

– Не могу их винить, – ответил я, хотя понятия не имел, о чем говорю.

– И то верно, – сказала Анна, – Если один из них проникнет внутрь, все будет кончено. Рада, что ты понимаешь.

На этот раз я почувствовал, что это вновь произойдет, еще до того, как это случилось. Еще один спазм. Он полз по моей шее, словно насекомое. Я должен был от него избавиться.

Но что, если Анна это увидит? Я не знал, что это за спазм, но сомневался, что это что-то хорошее. Нельзя было позволить ей это увидеть.

– Сложу вещи в рюкзак, – сказал я, стараясь выглядеть максимально непринужденно.

– Давай.

Как только я отошел, резко покрутил головой из стороны в сторону. За резким движением последовало странное покалывание в горле. К счастью, Анна этого не заметила.

Прежде чем начать собирать вещи в рюкзак, я поискал дневник. И найдя его, сразу же открыл страницу, которую читал в последний раз.

Как будто в ответ на мои сомнения, первое же предложение на этой странице гласило:

«Любой, кто делает необъяснимые резкие движения, должен быть застрелен на месте».

Мне стало дурно. Дневник... он был о таких людях, как я, и чем больше я его читал, тем очевиднее становился этот факт.

«Амнезия – верный признак заражения», – гласила последняя фраза на этой странице.

Согласно этому дневнику, я был врагом. Но почему? Почему я был опасен? В книге не было ничего, что могло бы это объяснить.

Закончив собирать рюкзак, я встал и подошел к Анне.

– Готов, Алекс?

– Да.

– Убеждена, что ты не один из них, поэтому думаю, что мы готовы отправляться. Я дам тебе пропуск в город, но сначала ты должен мне кое-что пообещать.

– Конечно.

– Если почувствуешь какие-либо симптомы, и я имею в виду вообще любые, застрелись, прежде чем зайти в город.

Всё моё тело напряглось.

– Алекс, ты должен понять, что произойдет, если один из них проникнет внутрь. Город - единственное место, которое у нас осталось. Если он падет, в мире не останется ни одного места, где можно было бы укрыться. Поэтому дай мне слово.

Я не хотел умирать. Наверняка был другой выход… Должен был быть.

– Алекс? Ты меня слышишь?

Нет… Я не сдался бы. Я не мог умереть, пока мое прошлое было лишь смутным воспоминанием. На мой взгляд, моя жизнь только началась. Почему она должна была начаться с этого ужасного кошмара?

Еще до того, как я успел что-то сказать, раздался какой-то шум снаружи хижины.

Внезапный вдох, как будто кто-то всплыл на поверхность после слишком долгого пребывания под водой.

Анна выбежала на улицу. Вслед за ней поспешил и я.

Мы обошли хижину, пока не дошли до стены, откуда доносился звук.

Там, прислонившись к стене, сидел мужчина, покрытый кровью и снегом, с винтовкой на коленях. Его раны были тяжелыми и беспорядочными. Глаза широко раскрыты, а лицо мертвенно-бледное. Кажется он был перепуган.

– Какого х... – прошептала Анна.

Мужчина задыхался.

Осознание ударило меня, как поезд.

Выстрелы, крик.

Он был жив.

– Алекс, ты знаешь, кто это? Ты знаешь, что произошло? – Анна повернулась ко мне.

Мужчина посмотрел на нее, затем медленно повернулся и посмотрел на меня.

– Я… я не знаю. Он, должно быть, оказался здесь до моего прихода.

Мужчина не отрывал от меня взгляда, в его глазах было что-то еще. Что-то неопровержимое. Гнев. Ведь он знал.

Это был Алекс. Настоящий Алекс. Если он раскроет эту тайну, для меня все будет кончено.

Мужчина открыл рот.

– Нет… – прохрипел он. – Я…

– Он один из них! – крикнул я, перебив слова мужчины, прежде чем он успел раскрыть тайну. Я даже не знал, кто они такие, просто должен был что-то сказать, что угодно.

Раненый мужчина ничего не ответил. Он просто смотрел на меня теми же молчаливыми, осуждающими глазами. В его взгляде было нечто грустное.

Я видел, как он напряг руку, обхватившую винтовку на коленях.

Раздался оглушительный грохот. Выстрел застал врасплох, и мне потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя.

Когда я оглянулся, стена за спиной мужчины была покрыта свежей кровью.

– Черт, зачем он потянулся за винтовкой? – сказала Анна. Из ствола ее ружья валил дым. – Но, пожалуй, ты был прав. Так что, он все равно был обречен.

Желудок скрутило. Это была моя вина. Настоящий Алекс был мертв, а я был здесь с его именем и знанием того, что, если бы он раскрыл, кто он такой, Анна прострелила бы мне грудь.

“По крайней мере, настоящий Алекс мертв, и секрет ушел вместе с ним.” - подумал я, но ошибался. 

Мужчина все еще дышал.

Его живот был разорван, но он все еще дышал.

Мужчина открыл рот.

– Нет... Это я... Настоящий Алекс…

Коротко, едва слышно, но все же уличающе.

Наступила ужасная тишина.

Выхода из этой ситуации не было.

– Ты ублюдок! – закричала Анна.

Как только я увидел ствол ружья, направленный в мою сторону, то отскочил в сторону. Раздался выстрел, и вокруг разлетелись осколки.

Я бросился за угол хижины и побежал к двери. Нужно было добраться до пистолета.

Из-за меня Алекс получил пулю в живот, и теперь Анна собиралась сделать то же самое со мной. Ситуация была ужасной, но у меня не было времени сомневаться в своем решении. Я забежал в дверь, как раз когда услышал еще один выстрел. Стекло разлетелось по всей хижине.

Бросившись к столу, где лежал пистолет, я схватил его и упал на пол.

Анна ворвалась в дверь и выстрелила, но я уже лежал, а она целилась слишком высоко.

Когда я нажал на курок, ничего не произошло.

Хотя пистолет был мой, я не помнил, как им пользоваться.

Анна прицелилась заново. Ружье щелкнуло, но ничего не произошло. Патроны закончились.

Я нажал на кнопку сбоку пистолета. Палец был так напряжен, что оружие выстрелило сразу и неожиданно. В ушах зазвенело, а я отвернулся от вспышки. Прозвучали еще три выстрела, но я не поднял головы, чтобы посмотреть, куда они попали.

Когда дым от пистолета рассеялся, я поднял голову.

Дверь была широко открыта, а Анны не было.

Вскочив на ноги, я подкрался к двери, но, еще не дойдя до выхода, я увидел ее.

Анна лежала на снегу снаружи. На меня был направлен ее дробовик. Он щелкал снова и снова.

Кровь текла по губам женщины.

Посмотрев на меня несколько секунд, она бросила дробовик и прижала руки к шее. Похоже, только один из моих выстрелов попал в цель.

Кровь хлестала между ее пальцами.

Я пошатнулся и упал на пол. Это было невыносимо. Что я наделал? Я даже не понимал, что происходит, чем я все это заслужил. Мои действия были инстинктивными, я совершенно не собирался никого убивать. 

“У меня не было выбора.” - крутил в голове я как мантру.

Я пишу это сейчас в том чертовом дневнике – том, который предупреждает о таких людях, как я.

Но, может быть, я и вправду плохой парень? В конце концов, я ответственен за трупы снаружи. Но какой у меня был выбор? Мне не хотелось умирать.

При себе у Анны была карта и, что еще важнее, пропуск. На нем написано, что он дает доступ к городским воротам.

Судороги усилились, теперь их почти невозможно контролировать. И во мне растет какой-то голод, хотя я не знаю, что это такое и к чему он ведет. Может быть, это та инфекция, о которой говорилось в книге?

Может быть, в городе мне смогут помочь.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я работаю диспетчером службы 911 уже двенадцать лет, последние семь из которых – в ночную смену. После стольких лет кажется, что ты уже все слышал. Пьяницы, семейные ссоры, панические попытки подобрать слова после автомобильной аварии. Все это становится своего рода белым шумом, ритмом человеческого страдания, с которым ты учишься справляться, не позволяя ему влиять на тебя. Просто обязанность, работа. Это единственный способ сохранить рассудок.

Мой район – это раскинувшийся, сонный округ, который замирает после 10 вечера. В основном здесь живут домохозяйки и пенсионеры. Худшее, что обычно происходит в будние дни – это жалобы на шум или подростков, которые перебрали с алкоголем у костра. Для меня эта работа стала циклом кофеина, флуоресцентного света и низкого, постоянного гудения компьютерных серверов. Я выгорел. Глубоко, экзистенциально устал так, что сон не мог это исправить. Звонки были просто точками на экране, голосами, которые нужно было обработать и классифицировать. Я был живым коммутатором для худших дней других людей.

Первый звонок поступил во вторник, около трех месяцев назад. Было 2:47 утра. Самый мертвый час самой мертвой ночи. Линия загорелась на консоли, но не так, как обычно. Это был не звонок с мобильного телефона с GPS-сигналом и не звонок со стационарного телефона с зарегистрированным адресом, а необработанный сигнал, обозначенный как – незарегистрированный VOIP. Это не было чем-то неслыханным, но случалось редко. Я нажал на кнопку, чтобы ответить.

– 911, что у вас случилось?

Шумы. Густой, влажный звук, как будто слушаешь радио под водой. Он потрескивал и щелкал, и на его фоне я едва мог разобрать голос. Чей-то шепот.

– ...алло? Вы меня слышите?

Голос ребенка. Мальчика, как мне показалось. Возможно, семи или восьми лет. Он звучал так, как будто пытался говорить, не шевеля губами.

– Это 911, – повторил я, немного громче и четче. – Я вас едва слышу. Что у вас случилось?

Шумы усилились, почти заглушив его голос. 

– ... он вернулся. Человек в маске вернулся.

Холодный и резкий озноб пробежал по спине. Профессиональный озноб, говорящий о том, что это реальность. Что это не шутка.

– Хорошо, сынок. Где ты? Скажи адрес.

– ...больно маме, – прошептал он, прерываемый рыданием. Помехи стали похожи на рой разъяренных насекомых. – Папа спит на полу... он не просыпается.

– Сынок, ты должен сказать мне, где ты находишься. Я не смогу послать помощь, если не узнаю, где ты.

Пальцы летали по клавиатуре, пытаясь найти след, но система выдавала ошибки. Никаких данных о местоположении. Никакой информации об абоненте. Ничего.

– Старый дом, – прошептал он, и голос его затих. – В конце дороги... пожалуйста...

После чего связь прервалась. Ни щелчка, ни повешения трубки. Просто все исчезло. В один момент была линия с помехами и ужасом, а в следующий лишь абсолютная тишина.

Даже без адреса упоминания – старый дом в конце дороги было достаточно. На западной окраине города есть длинная грунтовая дорога, которая теряется в лесу. А в конце ее стоит единственный дом. Большой заброшенный викторианский дом, который пустует с незапамятных времен. Это была местная легенда, место, где дети бросали друг другу вызов провести ночь.

Я отправил туда патрульную машину. Старший офицер, который служил в полиции еще до моего рождения, связался по радио примерно через пятнадцать минут. Его голос был ровным, с ноткой раздражения, которую обычно проявляют по отношению к новичкам и тем, кто тратит время зря.

– Диспетчер, это машина 12. Дом в безопасности. Признаков взлома нет. Дом забит досками словно бочка. Здесь никого нет. Судя по всему, уже лет пятьдесят.

– 10-4, машина 12, – ответил я, не выдав в голосе своего замешательства. – Вы уверены? Звонивший был ребенком. Он сказал, что на его семью напали.

По радио раздался вздох. 

– Послушайте, на крыльце слой пыли толщиной в дюйм. Доски на окнах серые и сгнившие. Если там кто-то и есть, то это призрак. Мы закрываем вызов. Скажите тому, кто играет в эти игры, чтобы прекращал.

Я зарегистрировал вызов как “ложный” и постарался забыть о нем. Просто шутка. Возможно, изощренная, с использованием какого-то устройства для изменения голоса и поддельного VOIP-номера. Современные дети... Я был слишком уставшим, чтобы беспокоиться об этом.

Через неделю, в 2:47 ночи, зазвонила та же линия.

Тот же шум. Тот же испуганный, шепчущий голос.

– ... он в доме. Я слышу, как он ходит.

На этот раз я почувствовал, как в желудке образовался ледяной комок.

 – Сынок, это тот же звонящий, что и на прошлой неделе?

Сквозь шум помех я едва расслышал слабый женский крик. Высокий, тонкий и искаженный, как будто звук воспроизводился задом наперед.

– Я посылаю помощь, – сказал я напряженным голосом. – Оставайся на линии. Ты можешь спрятаться?

– ...в шкафу, – прошептал он. – Он поднимается по лестнице. Я слышу его шаги...

Связь прервалась.

На этот раз я отправил две машины, сказав им, что это повторный вызов, возможна ситуация с заложниками. Мне не хотелось, чтобы они относились к этому легкомысленно. И они все сделали как надо. Окружили дом. Задействовали мегафон. Взломали входную дверь.

Результат был тот же. Пустой дом. Толстый слой пыли на всех поверхностях. Сгнившие половицы, отклеивающиеся обои, запах гниения и забытых вещей. Никаких следов. Никакого ребенка. Никакого человека в маске. Никаких признаков того, что в этом доме хоть кто-то жил в течение последних десятилетий.

На следующее утро начальник отвел меня в сторону. Он крупный, терпеливый человек с утомленным выражением лица, как у того, кто всё это видел уже дважды. Он сказал, чтобы я перестал думать об этом.

– Это сбой, – сказал босс, не глядя мне в глаза. – Какая-то перекрестная связь с другой юрисдикцией или повторяющееся электронное эхо. Не трать на это ресурсы округа. Если подобный звонок поступит снова, внеси его в журнал и займись чем-нибудь другим.

Но я не мог. Голос мальчика... он был слишком реальным. В нем слышался первобытный ужас. Такое невозможно подделать. Даже лучший актер в мире не сможет подделать голос ребенка, который думает, что его мать убивают в соседней комнате.

Звонки продолжали поступать. Каждый вторник, как по часам. В 2:47 утра. Каждый звонок был немного отличающимся фрагментом одной и той же ужасной головоломки.

– ...он сейчас бьет папу. Там... там так много крови...

– ...мама перестала кричать...

– ...он ищет меня. Я слышу, как он открывает двери...

Каждый раз я посылал машину. Каждый раз результат был одинаковым. Полицейские злились все больше. Я был “мальчиком, который кричал – волк”. Начальник вынес официальное предупреждение. Коллеги стали косо смотреть на меня, шептаться, когда я проходил мимо. Вероятно, они думали, что я схожу с ума. Может, так и было. У меня начались бессонницы. В выходные ночи я ложился и смотрел на часы, сердце колотилось, когда приближалось 2:47 утра. Тишина давила сильнее, чем звонки.

Я стал одержим. Днем, вместо того чтобы спать, я ходил в архив округа. Нужно было узнать, кому принадлежал этот дом. Документы пребывали в полном хаосе. Дом продавали и перепродавали, в разное время он принадлежал банкам и холдингам. Но я продолжал копаться в пыльных книгах и хрупких документах о праве собственности. Наконец я нашел то, что искал. Последнюю семью, которая действительно жила там. Документ от 1968 года. Милая, счастливая семья с мамой, папой и двумя детьми. Мальчиком и девочкой.

Но этого было недостаточно. И я начал проводить дни в подвале библиотеки, просматривая десятилетия местных газет на скрипучем, древнем микрофише. Затхлый, бумажный запах архивов постепенно заполнял все пространство моих легких. Я искал всё, что было связано с этим домом, с этой семьей. Неделями я ничего не находил. Только уведомления о налогах на недвижимость и списки отличников школы.

И наконец нашёл.

Статья из холодного осеннего утра 1975 года. Заголовок звучал мрачно: “Местная семья убита в результате предполагаемого ограбления.”

Кровь застыла в жилах. Я увеличил изображение, дрожащими руками настраивая фокус. Картинка была зернистой, черно-белой. На ней был тот самый дом. Те же крутые фронтоны, та же широкая веранда. Полицейские машины были беспорядочно припаркованы на заросшем газоне.

Сердце колотилось в груди, пока я читал статью. Муж, жена и их десятилетняя дочь были найдены мертвыми в своем доме. Причина смерти – многочисленные травмы. Статья была расплывчатой, в ней использовались такие выражения, как “травмы, нанесенные с применением грубой силы”. В полицейском отчете упоминался возможный злоумышленник, фигура, описанная только как высокий мужчина в какой-то бледной, безэмоциональной маске, которую сосед видел убегающей в лес.

Но последний абзац заставил затаить дыхание.

“Восьмилетний сын семьи, по-прежнему считается пропавшим без вести. Полиция нашла доказательства того, что он прятался в шкафу наверху во время нападения, но мальчик не был найден. Ведутся поиски по всему штату. Власти не исключают возможность того, что он был похищен нападавшим.”

Преступление так и не было раскрыто. Человек в маске не был найден. Мальчика больше никто не видел.

Опустившись в кресло, я вдруг почувствовал, что подвал библиотеки превратился в гробницу. Статический шум. Шепот. Шкаф. Человек в маске. Это не было шуткой. Это не было технической неполадкой. Я действительно слышал голос призрака?

Следующий день на работе был невыносим. В диспетчерский центр я вошел словно зомби. Гул серверов звучал как похоронный гимн. Я не мог больше это скрывать. Нужно было кому-то рассказать. Поймав начальника и одну из опытнейших диспетчеров, женщину, проработавшую здесь более тридцать лет, я затащил их в комнату отдыха.

И рассказал им все. О звонках, о времени, о пустом доме, о статье из микрофиши. Показал им распечатанную копию, размытое фото дома, заголовок. Я ожидал, что они сочтут меня сумасшедшим. Ожидал, что, в лучшем случае, предложат уйти в отпуск.

Но все было иначе.

Они просто переглянулись. Взглядом, которого я никогда раньше не видел, взглядом мрачной, уставшей обреченности. Начальник тяжело и хрипло вздохнул, потер виски. Старшая диспетчерша просто смотрела на статью с бледным лицом.

– Так это снова началось, – сказала она, едва слышным шепотом.

– Что значит „снова началось“? – спросил я дрожащим голосом. – Что происходит?

Начальник тяжело опустился на стул. 

– Парень, – он выглядел старым, словно ему перевалило за сотню лет. – Мы должны рассказать тебе кое-что, о человеке, которого ты заменил.

Далее последовала история о диспетчере, который работал на моем месте до меня. Это был хороший человек, умный, преданный своему делу. Примерно за год до того, как меня приняли на работу, он стал вести себя странно. Ему не давал покоя один конкретный адрес. Старый дом в конце улицы. Он постоянно посылал туда патрульные машины, настаивая, что там находится ребенок в беде. Патрульные всегда возвращались с пустыми руками. Он начал вытаскивать старые дела, проводил свои выходные в библиотеке. Погрузился в себя, стал параноиком. Утверждал, что слышит звонки, которые никто другой не слышит.

– Мы проверили журналы, – сказал босс, говоря тихо и серьезно. – Система так и не зарегистрировала звонки, о которых он говорил. Мы проверили аудиозаписи с его пульта. На них не было ничего, кроме тишины. Думали, что у него нервный срыв. Стресс от работы.

Кровь в жилах застыла. 

– Система... она не регистрирует и мои звонки. Они просто... появляются на экране, а потом исчезают. Их нет в истории звонков.

Старший диспетчер медленно кивнул. 

– Мы знаем. Та же самая история. Он рассказывал нам о содержании звонков. Маленький мальчик. Человек в маске.

Мне стало плохо. 

– Что с ним случилось? – прошептал я, хотя уже знал ответ.

– Однажды ночью, – продолжил начальник, не отрывая глаз от пола, – он принял звонок. Мы видели его на пульте, парень разговаривал, лицо его было мертвенно-бледным. Он печатал отчет, а потом резко остановился. Встал, схватил куртку с ключами и без единого слова вышел. Звонок все еще был активен, но никто из нас ничего не слышал. Мы видели только открытую линию.

– Куда он уехал?

– Он поехал к тому дому. На следующее утро его машину нашли припаркованной на дороге. Двигатель остыл. Двери были заперты. Он исчез.

В комнате воцарилась абсолютная тишина.

– Мы искали его, – сказала диспетчерша, и ее голос дрогнул. – Полиция провела тщательный поиск по всему лесу. Собаки, вертолеты, все, что только можно. Они обыскали дом от чердака до подвала. Но ничего не нашли. Ни следов борьбы. Ни отпечатков ног. Ни его самого. Он просто... пропал. Исчез с лица земли.

Я смотрел на них, пытаясь осознать то, что они мне рассказывали.

– Почему... почему вы меня не предупредили? – выдавил я.

– А как мы могли это сделать? – резко ответил начальник, и в его голосе слышалось раздражение, которое, очевидно, копилось в течение многих лет. – Эй, новичок, добро пожаловать на борт. Кстати, этот пульт, возможно, проклят, и последний парень, который сидел здесь, исчез. Не беспокойся об этом. Это ты хотел бы услышать? Ты бы подумал, что мы сумасшедшие. А мы считали, что тот парень сумасшедший. Пока ты не пришел сюда сегодня с той же гребаной историей

Он наклонился вперед, пристально глядя мне в глаза. 

– Вот что ты будешь делать. В следующий раз, когда зазвонит эта линия, не отвечай. Если ответишь по ошибке, сразу же повесь трубку. Не разговаривай с ним. Не вступай в контакт. Прерви звонок и выключи линию. Это приказ. Ты меня понял?

В течение следующих нескольких недель я сам был словно призрак, выполняя свою работу на автопилоте. Каждый звук, каждое мерцание на экране заставляли вздрагивать. Я боялся вторничных ночей. Употреблял столько кофе, что чувствовал, как сердце бешено колотится в груди, только чтобы оставаться бдительным. Мне хотелось уволиться. Я думал просто уйти и никогда не возвращаться. Но куда уйти?

И вот, прошлой ночью это произошло.

Было 2:45 утра. Я смотрел на часы и пальцами, с белыми от напряжения костяшками, сжимал край стола. Минуты тянулись словно часы. 2:46. Во рту пересохло. Сердце стучало в ушах, как барабан. 2:47.

Линия загорелась.

Незарегистрированный VOIP.

Ощущение было как от физического удара. Я отпрянул в кресле. Мое обучение, инстинкты, каждая клеточка тела кричали мне, чтобы я ответил. Ребенок был в беде. В этом и заключалась моя работа.

Но я вспомнил бледное, преследуемое кошмарами лицо моего начальника. Историю о человеке, который исчез.

Ты должен прервать звонок.

Я позволил ему звонить. Один раз. Второй. Мигающий индикатор на консоли словно обжигал мне сетчатку. Рука дрожала над кнопкой. Я не мог просто игнорировать звонок. Я должен был ответить. Должен был.

И я нажал кнопку.

– 911, что у вас...

Шум был громким. Громче, чем когда-либо. Он был физически ощутим в моем ухе, как стена шума. И сквозь него доносился голос мальчика, на этот раз не шепчущий, а кричащий. Это был сырой, рваный звук чистой агонии и ужаса.

– ОН МЕНЯ НАШЕЛ! ОН МЕНЯ ПОЙМАЛ, ПОЖАЛУЙСТА! ОН ТАЩИТ МЕНЯ! ПОЖАЛУЙСТА, СЭР, НЕ ПОЗВОЛЯЙТЕ ЕМУ ЗАБРАТЬ МЕНЯ! ПОМОГИТЕ!

Слова пронзили мою профессиональную беспристрастность и проникли прямо в душу. Вот оно. Кульминация. Момент, когда мальчика забрали, повторяющийся вечно. Руки полетели к клавиатуре, чтобы отправить машину, чисто рефлекторное действие, рожденное годами тренировок.

Но я остановился. Пальцы застыли над клавишами.

Он исчез. Это уже произошло. Это…

Мальчик заливался слезами, его крики превращались в задыхающиеся, хриплые мольбы. 

– Пожалуйста... вы обещали... вы сказали, что отправите помощь... не бросайте меня...

Слезы наполнили глаза. Я был диспетчером 911. Моя работа заключалась в том, чтобы отправлять помощь. Но я собирался сидеть здесь и слушать, как похищают или убивают ребенка, и бездействовать.

– Мне очень жаль, – прошептал я дрожащим голосом. – Мне, правда, очень жаль.

Рука потянулась к кнопке “Отключиться” на экране. Палец был в миллиметре от экрана. Вот и все. Выбор был сделан. Я решил спасти себя. Выбрал отпустить его.

И тут крики прекратились.

Это не было постепенное затихание. Это был резкий срез, словно кто-то нажал выключатель. Рев статического шума сменился низким, зловещим гудением. Линия оставалась открытой.

Тишина.

Сердце подскочило к горлу. Неужели я сделал это?

И тут в наушниках раздался новый звук.

Не мальчик.

Это был мужской голос. Шепот, такой же испуганный, как и у ребенка, но более взрослый, более хриплый. Он был искажен теми же подводными помехами, тем же роем электронных насекомых. Это был голос, пытавшийся пробиться через невозможное расстояние, через само время. И это был голос, который, как я чувствовал в глубине души, я должен был узнать по старой фотографии сотрудников в коридоре.

Шепот был слабым, но ужасающе четким.

– ... он здесь.

Я замер, палец так и остался висеть над экраном.

Голос звучал хрипло, отчаянно, сломлено.

– ... он видит тебя. Через линию. Он смотрит прямо на тебя.

Холодный страх, такой абсолютный и глубокий, что казался самой смертью, охватил меня. Медленно, невольно, я поднял глаза от консоли, пересек темный диспетчерский центр и посмотрел на стеклянные окна, выходящие в ночь. Там не было ничего, кроме отражения моего собственного испуганного лица в стекле.

Шепот из наушника продолжил, последней, леденящей мольбой из места, где не было надежды.

– ... пожалуйста. Вытащи меня отсюда.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Два года назад я умер.

Ничего особенного. Автокатастрофа. Люди постоянно гибнут в авариях. Я ехал домой с работы, выезжал на трассу, а грузовик мчался слишком быстро. Я точно знаю, что произошло, потому что мой адвокат показал мне запись с камеры в кабине грузовика. Мою машину занесло, потом перевернуло. Крыша прогнулась и ударила меня по голове. Оба лёгких были пробиты, ноги сломаны, половина рёбер треснула.

Когда приехали парамедики, я был без сознания, едва жив. В операционной я провёл шестнадцать часов, и за это время я умер на девяносто пять секунд.

Чудом хирурги спасли мне жизнь. Я пробыл в коме восемь месяцев. Думали, что я никогда не очнусь. Но каким-то образом я очнулся.

Сначала говорили, что я не выживу. Потом — что не проснусь. Потом — что мозг необратимо повреждён. Потом — что я никогда не смогу ходить. И раз за разом я опровергал прогнозы.

Мозг — штука странная. Мне-то лучше знать: я нейробиолог. Не врач и не нейрохирург — я занимаюсь исследованиями, МРТ, такими вещами. В тот вечер я возвращался домой после дня, проведённого в интервью с людьми, страдающими синестезией. Это когда органы чувств переплетаются — можно, например, слышать запахи или ощущать вкус цветов. Мы проверяли гипотезу, что люди, утверждающие, будто видят “ауры”, на самом деле синестеты: они воспринимают настроение человека по выражению лица и языку тела, а мозг интерпретирует это как цвета, окружающие человека. Не знаю, верно ли это — до публикации ещё далеко.

Так вот, когда я наконец уговорил больницу выписать меня — всё ещё с тростью и приступами головокружения, — я неплохо представлял, чего ждать. Но всё равно оказался не готов к реальности. Я привык к белым стенам и писку аппаратов в нескольких палатах, а поездка на такси домой оказалась ошеломляющей, особенно когда я вернулся в пустой дом без еды и почти без мебели.

Знаете ту часть свадебных клятв — “пока смерть не разлучит нас”? Оказалось, моя жена решила, что девяносто пять секунд смерти вполне считаются. За мои восемь месяцев отсутствия она нашла себе другого. Уверен, она была в восторге, когда я наконец смог подписать согласие на продажу нашего дома. Благодаря сбережениям, больничным, пособиям и своей доле от продажи я смог снять небольшую квартиру. Я даже нашёл медсестру — Аниту, специалистку по физиотерапии и психическому здоровью, — она навещала меня три раза в неделю, помогая с основными вещами, пока я вставал на ноги. Сначала я спал по восемнадцать часов в день и уставал, если находился на улице дольше нескольких минут. Слава богу за Deliveroo!

За несколько месяцев я постепенно восстановился. Смог передвигаться по квартире, не держась за стены, а потом даже выходил за покупками с Анитой — а позже и без неё. В конце концов я уговорил её отвезти меня на работу, хотя бы на день. Я всё ещё числился в штате и надеялся вскоре вернуться хотя бы на неполный день.

Проблема (или, скорее, преимущество) нейробиолога в том, что у тебя есть лёгкий доступ к сканерам мозга. Мы все не раз сканировали собственные мозги, и у меня даже висит снимок моего мозга над рабочим столом дома (бывшая жена, по крайней мере, достаточно аккуратно упаковала мои вещи). Так что одним из первых дел после того, как я убедился, что моя кружка на месте, было сделать новое сканирование.

Вы знаете, что такое амигдала? Это пара крошечных участков мозговой ткани, каждый по форме и размеру напоминает миндальный орех. Они играют важнейшую роль в регуляции эмоций, наряду со множеством других функций. Мозг получает огромное количество данных — слишком большое, чтобы обработать всё сразу, — и амигдала работает как своего рода алгоритм сопоставления образов и фильтр. Если сильно упростить то, чему я посвятил двадцать лет работы, амигдала делает три вещи, когда получает информацию:

Если она воспринимает стимулы как угрожающие или чрезмерные, она переводит тебя в режим "бей, беги или замри". Лимбическая система берёт управление на себя, и ты действуешь эмоционально, а не рационально.

Если она распознаёт знакомый шаблон стимулов, она активирует ту часть мозга, которая знает, как справляться с данной ситуацией. Это своего рода автопилот — именно поэтому ты можешь доехать до работы, почти не помня сам путь.

А если она фиксирует что-то незнакомое, но не угрожающее, то активирует лобные доли — рациональную, "мыслящую" часть мозга, благодаря которой мы можем учиться новому, вроде интегралов или игры на пианино. Амигдала проделывает огромную работу по фильтрации, прежде чем передать дальше данные, которые считает значимыми.

Я пересмотрел бесчисленное количество снимков здоровых мозгов. Изучил и множество мозгов с повреждениями амигдалы. Но никогда прежде не видел амигдал, выглядящих так, как моя после аварии. Это многое объясняло — и головные боли, и головокружения. Если честно, всё было хуже, чем думали врачи, но, будучи нейробиологом, я знал, какие нужно говорить им вещи, чтобы от меня отстали. На деле я едва мог концентрироваться — зрительно или умственно — дольше получаса. И теперь я понимал, почему.

Насколько я мог судить, функция сопоставления образов у моей амигдалы работала идеально. Фильтр — нет.

Эффект от этого состояния удавалось немного ослабить с помощью очень высоких доз психостимуляторов, которые поддерживали активность лобных долей, и антипсихотиков, помогавших мне контролировать эмоции и снижать внутреннее возбуждение. По сути, эта комбинация лекарств частично компенсировала работу мозга в тех областях, с которыми моя амигдала больше не справлялась. Но препараты были сильнодействующие, и их длительный приём мог вызвать ещё большее повреждение мозга, поэтому я постепенно снижал дозу. Медленно, но быстрее, чем позволили бы врачи, знай они правду о моих симптомах.

Я точно помню, когда всё началось — или, по крайней мере, когда я впервые это заметил. Дозы лекарств были снижены до 50%, а Анита теперь приходила только раз в неделю (значит, это был четверг). Она позвонила в дверь, как обычно, я открыл, как обычно, она вошла — как обычно.

С личинкой на правой щеке.

— Эм… у тебя что-то на щеке, — сказал я, наблюдая, как трёхсантиметровая серая личинка слегка шевельнулась.

— О, — произнесла Анита почти безразлично и вытерла лицо. Всё, чего она добилась, — сдвинула её чуть в сторону. А потом — что было особенно жутко — посмотрелась в зеркало в коридоре, выглядела удовлетворённой и приступила к своим обычным проверкам.

Скажу вам, это был очень неприятный осмотр. Всё это время я не сводил глаз с этой твари, ожидая, когда она наконец свалится на меня. Анита вела себя так, будто её вовсе не существовало.

Через полчаса она закончила тесты. Сказала, что я хорошо продвигаюсь, хотя зрачки у меня слегка расширены. Я не стал говорить ей, что у неё они тоже были бы такими, если бы она тридцать минут смотрела, как по чьему-то лицу ползает личинка!

Можно было бы махнуть на это рукой. Тем более что больше за день ничего не случилось — буквально ничего. Десять часов бодрствования, затем полчаса сосредоточенного общения — даже в период восстановления это меня выматывало, и я лёг спать, как обычно после её визитов.

В пятницу утром я решил разнообразить свой рацион. Рядом был небольшой магазин, минут десять пешком, и я пошёл туда. Хотелось хлопьев и фруктов. Когда я вошёл, я приготовился к громкому звону колокольчика на двери, который раздражал меня ещё до того, как я угробил свою амигдалу.

Вот к запаху я не приготовился. Какой-то гнилостный смрад ударил мне в нос в тот момент, когда дверь открылась. Меня чуть не вывернуло; я постоял, пытаясь взять себя в руки, и направился к полке с хлопьями.

Там всё было в порядке. Я взял коробку Frosties. Потом пошёл к отделу с фруктами и нашёл источник вони.

Фрукты были гнилыми. Серо-зелёная плесень покрывала каждый плод. Бананы почернели и, кажется, размякли (по крайней мере, я так думал — трогать их я не решился).

— Хелен, — позвал я женщину за прилавком, — Хелен, что у тебя с фруктами?

Хелен посмотрела на меня.

— В каком смысле?

— Они же сгнили.

Хелен подошла ко мне и осмотрела прилавок. Подняла пару комков из-за таблички, на которой от руки было написано, что это яблоки. Перебирая их по одному, она в итоге выбрала два, которые выглядели не лучше и не хуже остальных.

— Да, эти выкину. Неси, что хочешь, на кассу — я проверю.

Я купил только хлопья.

Следующие несколько дней я не выходил из дома. Мог сосредоточиться достаточно, чтобы читать статьи по нейробиологии пару часов в день, короткими отрезками. Параллельно я героически пытался догнать свой "нетфликсовский" хвост — он был внушительным ещё до моей паузы в жизни. Правда, ничего с субтитрами, с ними я пока не справлялся.

Когда приближался четверг, я начал волноваться. Прошлая неделя выдалась тяжёлой, и я боялся повторения. Анита позвонила в дверь чуть после полудня, и я открыл ей.

Никаких личинок. То есть, нужно же искать в жизни положительные моменты, верно?

Обычно светло-голубая форма НСЗ, которую Анита носила, теперь была тёмной и изодранной. Казалось, будто её протащили через кусты. Но это было не самое страшное. Вокруг неё было… даже трудно описать. Что-то вроде контура. Неясная чёрная тень, окутывающая её. Как я уже говорил, я занимался исследованиями феномена "аур" и слышал множество рассказов очевидцев. Эта тень напоминала их описания — но я никогда не слышал, чтобы кто-то говорил о том ужасе, который исходил от этой медсестры.

Я начал говорить Аните, что плохо себя чувствую. Она всё равно вошла.

— Это займёт всего несколько минут. И если тебе нехорошо, тем более важно, чтобы я всё тщательно проверила.

Хотел бы я сказать, что эти полчаса были самым стрессовым моментом в моей жизни.

Анита не сделала ничего необычного. Она сняла показатели, как всегда, и ушла. Но всё это время я наблюдал, как тень вокруг неё двигалась и пульсировала. Этого времени хватило, чтобы сделать кое-какие научные наблюдения. Пульсация шла примерно в такт с сердцебиением — но не моим, моё бешено колотилось. Могу лишь предположить, что это был её пульс. Я видел, как части тени вытягивались в маленькие щупальца, колеблющиеся в воздухе. Когда они касались меня, становилось холодно.

Когда она ушла, по-прежнему жизнерадостная, как всегда, я заперся в спальне. Включил какой-то сериал на Netflix, но не смотрел. У меня всегда был аналитический склад ума, и пока я тревожился, у меня начала складываться идея.

Я не выходил из дома несколько дней. Читал всё, что мог найти об ауpах — научные статьи, духовные трактаты, всю ту чепуху, которую раньше считал ерундой. Читал о побочных эффектах своих лекарств и о сочетании, которое я принимал (информации было мало). И у меня возникла мысль.

А что если именно моя физиология, мои травмы и эти препараты вместе вызвали необычный эффект?

Я перестал принимать лекарства. Уже был на половинной дозе: два дня пил четверть, два дня — восьмую часть, а потом ничего. С врачами я не советовался — и так знал, что они скажут. Головные боли усилились, но обычный парацетамол помогал.

Пару недель спустя, пережив ещё два визита Аниты, я вышел из дома. Это было в прошлую среду. Ранний день, тихо, вокруг никого. Я видел привычные дома, несколько деревьев, уличные фонари — обычные вещи на жилой улице. Но обычными они уже не были.

Деревья были гнилыми. Немногие оставшиеся листья увяли и покрылись грибком. Стволы и ветви были расколоты, а изнутри прорастали отвратительные грибоподобные наросты. Я не мог сказать, мертвы ли деревья, но здоровыми они точно не были.

Дорожные знаки были выцветшими и ржавыми, а само шоссе разрушалось, покрытое трещинами и выбоинами, заполненными какой-то жидкостью. Похоже на грязь, но с липким, скользким блеском. Проверять на ощупь я, разумеется, не стал.

Дома были ветхими. Многие выглядели так, будто вот-вот рухнут, а у одного, перед которым стояла табличка "Сдаётся", крыша уже провалилась. Один дом был недавно покрашен, и несоответствие между его почти развалившейся конструкцией и свежей краской вызывало у меня головную боль. Но даже краска уже начинала облупляться. Если бы не она, картину передо мной можно было бы принять за кадр из постапокалиптического фильма.

Мне пришла мысль. Я вернулся домой, взял телефон и сфотографировал улицу. На снимке всё выглядело нормально. Я долго стоял, сравнивая то, что показывал экран, и то, что видел собственными глазами. Один из них лгал — но кто?

Я обернулся, зашёл обратно в дом. Теперь я видел, что его стены крошатся, а из множества трещин, похожих на паутину, пробивается мох, и задумался. Наш мозг невероятно мощный: он обрабатывает куда больше информации, чем камера телефона. Думаю, глаза видят мир таким, какой он есть, а мозг фильтрует данные, представляя нам привычную версию реальности. Я больше не могу этого делать. Повреждения моего мозга столь специфичны, что обычно такое не совместимо с жизнью. Возможно, я первый человек, кто пережил подобное и сохранил рассудок. А может, есть и другие — запертые в психиатрических клиниках. Я тогда же решил, что не позволю себе оказаться среди них.

Я — учёный. Я наблюдаю, экспериментирую, собираю данные. Так я и поступил. В тот день, ближе к вечеру, я взял телефон, блокнот, планшет с бумагой и пошёл в центр города.

Без лекарств, которые раньше помогали фильтровать восприятие, я видел мир куда яснее, чем две недели назад. По дороге к торговому центру я прошёл мимо нескольких людей. Все они были окружены теневыми аурами, и теперь я различал больше деталей. Ауры были примерно человекоподобной формы, как скафандры, окутывали их целиком, но постоянно колебались, меняя очертания. С другой стороны улицы (подходить ближе я не решался) я заметил тёмные полупрозрачные щупальца, отходящие от аур, но чем дольше я всматривался, тем яснее понимал — в большинстве случаев они не выходили из людей, а, наоборот, входили в них.

Добравшись до торгового центра, я сел на редко используемую скамейку — достаточно близко, чтобы наблюдать за людьми, и достаточно далеко, чтобы никто не проходил рядом. В обеденный час здесь обычно ели бутерброды, но сейчас было почти четыре. Я отметил про себя, что нужно уйти до пяти, чтобы избежать наплыва людей.

Я сделал несколько фотографий, но на всех всё выглядело "нормально". Камера не помогала, поэтому я решил рисовать. Пару лет назад я ходил на вечерние курсы по скетчингу, так что умения у меня хватало. После пяти-шести набросков я просмотрел рисунки, пытаясь уловить закономерности.

Щупальца проникали в тела людей повсюду, но сильнее всего концентрировались в области сердца и головы. Источник крови и источник мыслей.

Это было в начале апреля, и меня удивило количество мух, круживших вокруг людей, которых я рисовал, но я не придал этому значения. Тогда я не думал, что это важно. Затем я переключился на зарисовки разрушенных зданий, участков мха и плесени на дороге, ужасного состояния проезжающих машин.

Около половины пятого я поднялся и пошёл домой. Торговый центр находится строго к западу от моего дома, поэтому по пути туда солнце било мне в глаза. Потому я был немало удивлён, увидев солнце и на обратном пути.

Хотя на самом деле это было не солнце. По крайней мере, не то, к которому я привык. Оно было примерно вдвое меньше и красного цвета. Я обернулся — наше обычное жёлтое солнце сияло на своём месте.

Если бы я увидел такое раньше, то, вероятно, был бы в шоке и растерянности. А в тот день — просто отметил ещё одну странность. Может, оно всегда было там, просто я никогда его не замечал? Я зарисовал оба солнца и добрался домой без дальнейших странностей.

Внутри квартиры было почти уютно после всего этого гниющего безумия снаружи. Всего-то спальня, гостиная, кухня и ванная, и за последние месяцы я без труда поддерживал чистоту. Но теперь я видел пятна плесени и сырости на стенах, гнилую древесину мебели и странные трещины на штукатурке. На кухне воняло, поэтому я выбросил кучу заплесневелой еды и заказал доставку консервов и сверхобработанных продуктов. Ещё я заказал много бутилированной воды — из крана текла мутная жидкость с коричневым оттенком.

На следующий день Анита пришла точно по расписанию. Не знаю, стала ли её теневая аура сильнее, или я просто видел её отчётливее. Я насчитал три личинки: одну на лице и две в волосах. Вокруг неё жужжали мухи, и пока она осматривала меня, я держал глаза закрытыми — радуясь хотя бы тому, что на ней были стерильные перчатки.

После двадцати минут попыток не стошниться от вони она сказала, что физически я выгляжу нормально, но эмоционально взвинчен.

"Да ну?!" — только и подумал я. Анита записала меня на госпитализацию на следующую неделю. Я согласился лишь для того, чтобы она побыстрее закончила и ушла, не имея ни малейшего намерения туда идти.

Телевизор — это благо. Что бы ни происходило в реальности, камера, похоже, этого не фиксировала. Остаток дня я провёл, залипая в Netflix и YouTube, просто чтобы ощутить хоть подобие нормальности.

На следующий день я записался к врачу. Если бы я принимал лекарства, как было предписано, то уже тогда вышел бы из дома, и, как оказалось, получить приём не так уж сложно, если сказать, что закончились антипсихотики. Я поехал в поликлинику под светом двух солнц, сидел в машине до самого последнего момента, а потом вошёл внутрь.

Мой врач принимал по расписанию — ура! — и меня провела в кабинет администратор с кожей, едва державшейся на лице. Я сел напротив низенького лысеющего белого мужчины в белом халате. По крайней мере, предполагалось, что он белый; пятна на нём не позволяли быть уверенным. Я задумался, не прошло ли несколько месяцев с последней стирки, или же он успел так загрязниться всего за день-два.

Врач задал привычные вопросы, и я ответил на них. Но за рецептом я пришёл не ради пополнения лекарств. Я хотел понаблюдать за ещё одним человеком вблизи — Аните я больше не доверял. К тому же вне дома я чувствовал себя чуть безопаснее: при необходимости можно было сбежать.

Вокруг врача была привычная аура, и я наблюдал, как щупальца извивались вокруг него, временами погружаясь в кожу, будто её вовсе не существовало. Кожа была в пятнах и шрамах, каких я прежде не видел, а на лице сочилась кровь из двух открытых ран. Вокруг него жужжали несколько мух, влетая в ауру и вылетая обратно, будто та прилипала к ним.

Когда он удовлетворился моими ответами, ему понадобилось поработать за компьютером. Я заметил, что мухи какие-то странные, и воспользовался моментом, чтобы достать блокнот и зарисовать одну из них.

Они были крупные. Намного больше любых мух, которых я когда-либо видел, четыре или пять сантиметров в поперечнике. И чем дольше я смотрел, тем больше понимал: это вовсе не мухи. Я сделал быстрый набросок, чтобы доработать его позже. Тела у них были чёрные с зелёными полосами, а крыльев — четыре, значит, это не настоящие мухи. Может, какой-то другой вид насекомых? Я не энтомолог, но знаю, что у насекомых шесть ног. У этих было четыре, и вместо фасеточных глаз — два шарообразных глаза на конце стебельков. Ни одно известное мне существо так не выглядело.

Меня всё сильнее охватывало беспокойство — и тут я понял, что у них действительно шесть конечностей. Четыре ноги и две хватательные передние лапы. Эти твари способны удерживать мелкие предметы! Но окончательно меня выбило из колеи — заставило выбежать из кабинета врача без рецепта — то, что произошло дальше.

Две из этих "мух" приземлились на мой блокнот. Казалось, они рассматривали набросок, который я сделал. Затем начали жужжать. Точнее, они жужжали всё это время, но теперь их жужжание звучало так, будто они переговаривались. Жужжание насекомых возникает от взмахов крыльев в полёте, но я слышал его даже от тех двух, что не летали.

Потом они поднялись в воздух, присоединившись к остальным. Думаю, их было десять или одиннадцать, зависших в полуметре от моего лица, все смотрели на меня и жужжали между собой.

До этого момента они, похоже, не обращали на меня внимания. Но теперь они знали, что я вижу их.

Я бросился бежать, не сказав врачу ни слова. Добежал до машины и помчался домой так быстро, как только мог, не оглядываясь, чтобы не узнать, следят ли они за мной. Добравшись до квартиры, я вбежал внутрь и начал заделывать все возможные отверстия, через которые они могли бы проникнуть: прижимал одежду к дверным косякам, заклеивал вентиляционные решётки изолентой — делал всё, чтобы изолировать себя от внешнего мира.

Когда человек выбегает из кабинета врача в панике, обычно за этим следует проверка. Если при этом он не принимает свои антипсихотики, то проверку проводят уже полицейские. Через два часа они постучали в мою дверь, спрашивая, всё ли в порядке. Я не сделал ничего незаконного (если не считать, возможно, превышения скорости), поэтому говорил с ними через стекло гостиной. Убедил, что не представляю опасности ни для себя, ни для других, и в конце концов они ушли, чтобы составить отчёт.

А вот их мухи — нет.

С десяток мух жужжали у моего окна. Они тащили за собой эту теневую ауру, оставляя в воздухе густые линии, когда летали. Я видел, как некоторые из них исчезали, и сперва решил, что они ищут другой путь внутрь.

Но нет. Вскоре после их исчезновения прилетела ещё сотня.

И, боюсь, на этом моя история заканчивается. Моих запасов еды и воды хватит максимум на неделю, может, две. Сейчас я почти всё время сижу в спальне, выходя лишь в туалет и чтобы залатать щели, через которые мухи пытаются прорваться. Из-за них и оставляемых ими теневых следов я почти ничего не вижу снаружи — только жёлтый свет днём и красное сияние вечернего солнца.

Я едва сплю — частично из-за постоянного страха, а частично потому, что жужжание тысяч, десятков тысяч мух невозможно вынести.

Так что, не имея больше чем заняться, я выкладываю свой рассказ в интернет. Как будто это хоть что-то изменит. Всё, на что я теперь могу надеяться — что еда закончится и я умру от голода.

Я не хочу знать, что со мной будет, если они прорвутся внутрь, пока я ещё жив.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Хаосит-затейник специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

По работе мне часто приходится много ездить, иногда допоздна. Обычно все идет одинаково – я, дорога и какой-нибудь подкаст. В тот вечер я ехал по малолюдному шоссе штата, сокращая путь через сельскую местность. Навигатор перестроил маршрут из-за аварии на главной магистрали, и новая дорога пошла через довольно глухие холмы. Было далеко за полночь, часа два. Стояла та самая тьма, когда деревья по обе стороны дороги похожи на сжавшиеся в страхе силуэты, а свет фар – единственное доказательство, что мир все еще существует.

Еще за милю я увидел знак о тоннеле. Никакого названия, просто знак. Ночные тоннели всегда навевают жуть, правда? Этот выглядел старым – простая арка в толще скалы, и, вероятно, был построен десятки лет назад. С теми, знаете, самыми тусклыми в мире желтоватыми лампами под потолком, редкими, отбрасывающими длинные мигающие тени. Подъезжая, я подумал, что он длиннее, чем ожидалось: вход исчезал в черной толще холма.

Я сбросил скорость, въехал внутрь, и гул шин стал тише, когда они коснулись бетонного покрытия тоннеля. Воздух стал прохладнее, более влажным. Радио, на котором шел какой-то спокойный инди-канал, зашипело и сигнал превратился в сплошные помехи. Раздражает, но для тоннелей это нормально. Я потянулся и выключил приемник, погружая машину в относительную тишину – лишь гул двигателя и ритмичное «туп-туп» ламп, пролетающих над головой.

Примерно на четверти пути – в таких местах сложно оценивать расстояния – я его увидел.

Фигуру, стоящую на узком тротуаре справа. Он просто стоял, почти спиной ко мне, глядя на стену тоннеля. Сердце кольнуло. В два часа ночи в глухом тоннеле пешеходов не ждешь. Первая мысль – у него сломалась машина.

Я отпустил газ, замедляясь. Подъехал ближе – человек повернулся, показав лицо в редком мерцающем свете. Пожилой, лет под шестьдесят. Уставший, немного неухоженный. Простая куртка и джинсы. Никакой таблички, никакого жеста «подвезите» – он просто стоял. Однако, когда мои фары полностью высветили его фигуру, он поднял руку – не отчаянно, а медленно, почти нерешительно.

Здравый смысл кричал ехать дальше. Ночь, глушь, тоннель, незнакомец – готовый рецепт плохой истории. Но он выглядел скорее потерянным, чем опасным. И была во мне та часть, что надеялась: окажись я в его положении, кто-нибудь бы тоже остановился. Я совсем сбросил скорость, притормозил рядом, опустил пассажирское стекло. В машину потянуло влажным, прохладным воздухом с запахом сырого камня и выхлопа.

– Все в порядке? – спросил я, стараясь говорить ровно.

Он чуть наклонился, заглядывая внутрь. Лицо в морщинах, усталые глаза.

– Слава богу, – раздался хрипловатый голос. – Машина… просто заглохла. Чуть позади. Никаких признаков жизни.

– В тоннеле? – я глянул в зеркало. Въезд остался далеко позади тусклой аркой, но никаких машин я не видел. Ни мигания аварийки, ничего.

Он покачал головой.

– Нет, прямо перед ним. Ее как будто… стащило в кювет, когда я подъезжал ко въезду. Двигатель выключился, фары тоже, все. В один момент ехал – в следующий уже боролся с рулем, чтобы не вписаться в скалу. С дороги, наверное, не видно: она внизу, в ложбинке. – Он неопределенно махнул назад, в сторону входа. – Глупая рухлядь. Я решил пройти пешком. Там, за этим холмом, в двух милях после выезда из тоннеля, есть круглосуточная станция – так на последнем дорожном знаке было написано.

Звучало правдоподобно. Машину, слетевшую в темноте в кювет, можно и не заметить. И опасным он не казался. Просто неудачник.

– Садитесь, – сказал я, отщелкнув замки. – Подвезу до станции.

– Да благословит вас бог, – облегчение заметно отразилось на его лице. – Вы мне жизнь спасли. Честно. – Он открыл дверь и устроился на сиденье, занеся с собой струю сырого тоннельного воздуха. От него едва ощутимо пахло мокрой землей и чем-то еще, металлическим, медным – очень слабо. Я списал на тоннель или старую машину.

– Без проблем, – я мягко тронулся. – Хуже места для поломки и не придумаешь.

– И не говорите, – он потер ладони, будто согреваясь, хотя холодно не было. – Едешь себе – и вдруг… В общем, спасибо, что остановились.

Мы ехали молча минуту-другую. Лампы продолжали мерно мигать. Я взглянул на приборы – все в норме. Все ждал, что впереди вот-вот появится светлая арка выхода, но тоннель… все тянулся. Какой же он длинный. Я попытался вспомнить знак – было ли там указано расстояние. Кажется, нет.

– Ну и тоннель у вас тут, – заметил я, просто чтобы нарушить тишину.

– Ага, – тихо ответил он. Смотрел прямо перед собой – в бесконечную трубу бетона и тусклого света. – Далековато тянется.

Прошло еще несколько минут. В животе завязался узелок тревоги. Вдалеке я видел будто бы более яркий свет – выход. Но он не приближался. Совсем. Я держал стабильные 40 миль в час – тут такой лимит. Мы должны были уже давно выехать.

Я постучал пальцами по рулю:

– Уверены, что станция недалеко за выходом? Такое ощущение, этот тоннель не кончится никогда. – Я попытался усмехнуться, но смех прозвучал натянуто даже для меня.

Он не повернул головы:

– Уже почти, – сказал мягко, почти монотонно. – Сейчас увидим конец как и должно быть.

Не увидели. Точка света впереди так и оставалась упрямо далекой, как звезда, до которой не добраться. Я проверил одометр – мы проехали почти три мили с того момента, как я его подобрал. Этот тоннель не может быть таким длинным, правда? Не здесь, в глуши. Тоннель такой длины – это уже инженерный подвиг, о нем бы знали.

Тревога росла, холодной змеей свернувшись в животе. Я глянул на GPS. Экран застыл на месте въезда, иконка машины неподвижна, карта не реагирует.

– Навигатор умер, – пробормотал я. – Отлично.

– В таких глубинах они редко работают, – спокойно ответил пасажир. Слишком спокойно.

Я рискнул посмотреть на него. Он все так же глядел вперед, лицо в редком пульсирующем свете было нечитабельным. Едва уловимый медный запах будто усилился – или мне показалось.

– Такое чувство, что мы не приближаемся к выходу, – сказал я уже напряженнее. – Посмотрите. Так уже давно.

Он наконец повернулся ко мне. В мерцающей полутьме глаза показались темнее, чем прежде, и в них было что-то… неподвижное, до озноба.

– Терпение, – низко произнес он. – Тоннели обманчивы. Скоро выйдем. Очень скоро.

Эти слова не успокоили. Наоборот. В тоне проступило что-то не то: странная, почти убаюкивающая мягкость, от которой веяло хищным зверем.

И тут кое-что изменилось. Я глянул в зеркало заднего вида – привычка, чтобы унять тревожность. Лампы позади, тянувшиеся к невидимому входу, были… другими. Одна, ярдах в ста позади, мигнула и погасла. Тот участок погрузился в глубокую тень. Потом – следующая ближе. И еще.

Меня обдало ледяным ужасом. Тьма надвигалась сзади, выключая огни один за другим. Будто сам тоннель гасили у нас за спиной, и черная волна шла по пятам.

– Вы видели? – прошептал я. – Огни сзади… гаснут.

Он не оглянулся. Смотрел на меня.

– Тьма приходит за всеми, – сказал он, и теперь странность в голосе была несомненна. Он стал глубже, гуще, и в нем звучала леденящая уверенность.

Сердце колотилось в груди. Это было неправильно. Дело не в поломке и не в длинном тоннеле. Это что-то другое. Жуткое. Воздух в машине стал тяжелым, вязким. Медный запах усилился, подступила тошнота.

Я нажал газ. 50, 55, 60. Стены превратились в размытую серую ленту. Лампы мелькали все быстрее – туп-туп-туп, – но точка выхода оставалась той же, невозможной.

– Что происходит? – сорвался я. – Почему тоннель не кончается?

Он помолчал. Потом очень мягко сказал:

– Может быть, он не хочет нас отпускать.

Я снова глянул в зеркало. Тьма ближе. Намного. Последний горящий сзади свет был шагах в пятидесяти; перед ним – уже ничего, непроницаемая чернота, будто пульсирующая, дышащая. Я ощутил первобытный страх, отчаянное желание сбежать от этой наступающей пустоты. Она казалась… голодной.

– Скорость стоит сбавить, – сказал он, и в голосе зазвучала явная властная нота. Ужасающе спокойная. – Незачем спешить.

– Незачем? – почти закричал я. – Тьма нас догоняет! Нам надо выбираться!

– Тьмы не стоит бояться, – он чуть наклонил голову. – В ней – покой. Конец борьбы. – Он сделал паузу, и голос опустился еще ниже, почти лаская. – Остановитесь. Просто… прижмитесь к обочине. Пусть она возьмет вас. Сдавайтесь. Так намного легче.

С его словами меня накрыла жуткая усталость. Веки отяжелели. Руль в руках стал словно свинцовый. Мысль просто остановиться, закрыть глаза и позволить этому случиться – вдруг показалась невыразимо привлекательной. Мир. Да, мир звучал хорошо. Страх отступал, сменяясь странной, зовущей вялостью. Нога сама отпустила газ.

Машина начала замедляться. Тьма в зеркале раздувалась, будто приветствуя.

И тут другой инстинкт – мощный, древний – заорал. Опасность! Проснись! Не смей! Как ведро ледяной воды. Глаза распахнулись. Сонливость испарилась, вспыхнула адреналином так, что я охнул.

Это был не покой. Это было… поглощение.

Я вдавил тормоз. Шины завизжали, машину качнуло, ее повело, но она встала. Пассажира бросило вперед, прижало ремнем, он коротко охнул. Тьма уже была чудовищно близко – сплошная стена ничего в нескольких ярдах позади бампера, шевелящаяся, кипящая.

Я нащупал бардачок. В дальние поездки по незнакомым местам я всегда кладу туда свой лицензированный пистолет для самообороны. Пальцы сомкнулись на холодной рукояти.

– Что вы делаете? – его голос лишился гладкости; стал острым, холодным, злым.

Я вытащил пистолет. Руки дрожали, но хватка была крепкой. Снял с предохранителя и направил на него:

– Вон, – хрипло сказал я. – Вон из моей машины. Сейчас же!

Мгновение он просто смотрел то на меня, то на железо. Мерцающий свет поймал его лицо – и оно изменилось. Морщины будто углубились и перекосились. А глаза… Боже. Это были не глаза. Черные провалы, не отражающие света, с древним злорадным разумом где-то в глубине. И он улыбнулся. Нечеловечески: слишком широко, слишком хищно, с какой-то нечистой радостью. Медный запах ударил в нос густо, сладко-тяжело, как от застоявшейся крови.

– Ты не убежишь, – прошипел он, сухо, шелестом, царапая слух. – Она тебя попробовала. Запомнила запах.

– Вон. Из. Машины, – я крикнул, палец крепче лег на спуск.

Улыбка еще растянулась. Он плавно, непривычно гибко открыл дверь. Пистолет его не смутил.

– Как угодно, – сказал он и шагнул в тусклый, давящий полумрак тоннеля. Замер на секунду в проеме – перед самой стеной абсолютной темноты в нескольких футах позади, которая обвилась вокруг него, как плащ.

– Этот тоннель может отпустить тебя сейчас, – прохрипел он, глядя прямо мне в глаза. – Но любой тоннель, в который ты войдешь, любая тень, которую пересечешь… будет ждать. Она знает твой запах. Она найдет тебя снова. От собственной тьмы не убежишь.

Потом он повернулся и, не оглянувшись, спокойно пошел к надвигающейся черноте. Шаг, второй, и на третьем просто… растворился в ней. Как дым. В одно мгновение человек был – темный силуэт на фоне еще более густой черноты – и вот уже нет. Проглочен.

Я не ждал. Вдавил в пол педаль газа. Шины миг проскользили по влажному бетону, потом схватились, и машину сорвало вперед. В зеркало я не смотрел. Не мог. Я просто гнал, уставившись в эту невозможную точку света впереди, молясь, торгуясь с любым богом, кто услышит.

Двигатель выл. Лампы превратились в рвущийся, тошнотворный стробоскоп. Понятия не имею, с какой скоростью я летел. Знал только: надо выбраться. Тьма… я ее чувствовал, даже не глядя. Она была там. Позади. Возможно, все еще настигала.

И вдруг, как по невозможности, точка света начала расти. Быстро. Раздалась, прояснилась, стала отчетливой аркой выхода, с бледным предрассветным небом за ней.

Я вырвался из тоннеля в прохладное свежее утро, как пробка из бутылки. Судорожно глотал воздух, меня всего трясло. Но скорость не сбавлял. Наращивал, оставляя как можно больше расстояния между собой и этой проклятой дырой в земле.

Минут через десять-пятнадцать, показалось – вечность, – я увидел спасительный светящийся знак круглосуточной заправочной станции. Влетел на парковку, с визгом затормозил. Вывалился из машины – ноги ватные. В холодном поту, задыхаясь.

Сонный паренек-оператор уставился на меня из-за стойки, наверное, я выглядел так, будто увидел полчище призраков. Я купил бутылку воды – руки дрожали так, что едва открыл. Ничего не рассказал. Что я мог сказать? Кто бы поверил?

Потом вернулся в машину, запер все двери и сидел до рассвета. Пистолет лежал на пассажирском сиденье. Никаких следов машины того мужчины я так и не увидел – ни кювета, ничего. Дорога к тоннелю и от него была самой обычной пустой загородной дорогой.

Прошло несколько дней. Я не могу проехать ни через один тоннель – даже короткий, даже днем. Каждый раз, подъезжая, я чувствую холодный ужас, уверенность, что оно ждет. И в голове звучит его голос: «У нее твой запах. Она найдет тебя снова».

Я не знаю, что это было в тоннеле. Не знаю, чем была та тьма. Но она казалась древней. И злой.

И я знаю с пугающей уверенностью: это еще не конец.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Дмитрий Березин специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Я живу в самой глуши Западной Виргинии – одинокий фермерский дом стоит среди акров бескрайних пастбищ. Я живу здесь один уже почти четыре года – если не считать редких бездомных котов, заглядывающих ко мне за ломтиком ветчины.

Ко мне никто не приходит. Ни гости, ни коммивояжеры, ни Свидетели Иеговы, ни мормоны с их магическими кальсонами.

Никто не приходил – до прошлого четверга.

Я сидел, как обычно, перед старым пузатым телевизором и смотрел один из тех немногих каналов, которые еще ловит антенна. Меня трудно заставить оторваться от кресла, но стук в кухонную дверь просто подбросил меня на месте. Я осторожно выглянул через арку, ведущую в кухню.

Ее силуэт за мутным дверным стеклом заставил меня замереть.

Сквозь тонкую белую занавеску я видел, как она смотрит прямо на меня.

Она снова постучала, стекло жалобно звякнуло.

Ну вот. Придется открывать. 

Я взглянул на часы на деревянной стене. 22:17.

Вздохнул и поплелся к двери.

Скривился – в нос ударил тошнотворный запах ириски и перечной мази, просачивавшийся сквозь щели в раме.

Латунная ручка казалась странно холодной на ощупь – как предупреждение.

Но я все же открыл дверь на дюйм.

В кухню хлынул влажный ночной воздух – и ее смрад.

Передо мной стояла старуха, согнутая в три погибели, будто должна передвигаться только с тростью или ходунками. Но ни того, ни другого не оказалось.

Я сжал зубы, глядя в белесые безжизненные глаза, с отвисшими нижними веками.  И выпалил: 

– Ты как сюда забралась? 

Ее дрожащие руки разглаживали грязь, плотно запятнавшую цветастое платье. Под грибковыми ногтями – земля и занозы, будто она ползла ко мне на холм.

Она ответила голосом, приторно-сладким, как запах ириски:

– Пришла пешком.

Я глянул через ее плечо вниз по длинной грунтовке, уходящей в темноту на мили.

– Вот уж нет. Возвращайся туда, откуда пришла.

И захлопнул дверь перед ее лицом.

Не самый достойный поступок.

Я не отрывал от старухи взгляда сквозь стекло, щелкая замком и выключая свет на кухне.

Она больше не стучала.

Остаток ночи прошел обычно – я сидел в кресле и смотрел старые серии “Дымка из ствола”, пока не потянуло ко сну.

***

На следующий день я и не вспомнил про старуху.

Мой распорядок прост: черный кофе за кухонным столом, потом – на крыльцо, смотреть на коров и горох. Жизнь не для всех, но если бы вам достался старый фермерский дом и наследство от бабушки с дедушкой, вы бы наверняка не жаловались.

В августе солнце заходит около половины девятого.

Я стоял напротив окна над раковиной: небо стало темно-синим, за горами тлея остатками желтого. Тем вечером решил испечь хлеб – занятие приятное, простое, и делает меня толстым и довольным.

Посыпал мукой скалку, раскатывал тесто на столешнице…

Когда вокруг так тихо, глаза сами блуждают – я все время поглядывал в окно.

Всегда любил смотреть, как телята прижимаются к матерям на ночь.

И в тот вечер – тоже.

Пока не заметил одну странную корову – короткую, неуклюжую, двигавшуюся скорее как раненая собака, чем как телка.

Я перестал катать тесто и прищурился.

Остальные коровы мычали от ужаса и разбегались от нее. Все мои коровы – черные ангусы. А у той была белая голова. Чужая. Может, сбежала с соседнего ранчо за несколько миль отсюда…

Я решил разобраться сней утром – пока не услышал, как она «мычит».

Этот звук был неправильным.

Слишком высоким.

Слишком влажным.

Слишком… ирисковым.

Я схватил ружье, стоявшее у старой дровяной печи, и выскочил на крыльцо. Теперь «телка» стояла на двух ногах и смотрела на меня.

Хотя нет – это была не телка.

Старуха.

В темноте я различал ее сморщенную кожу и пустые глаза. И длинное черное платье, волочившееся по мокрой траве.

Не раздумывая, я крикнул:

– Лучше тебе, старая, убраться отсюда к чертовой матери!

Она склонила голову, как плохо обученная собака.

А потом встала на четвереньки – и рванула ко мне.

Она приблизилась почти вплотную быстрее, чем я успел моргнуть.

Я должен был выстрелить.

Но сердце ушло в пятки, и единственное, что я смог – это броситься в дом.

Я захлопнул дверь, задвинул засов и уставился в узкое окно.

Она стояла прямо по ту сторону, прижав потную ладонь к окошку.

Из ее рта вырывалось тяжелое, хриплое дыхание, осевшее облачком на стекле.

Мне понадобился час, чтобы прийти в себя.

И я даже теперь не могу понять, что тогда произошло.

В ту ночь я заклеил окно двери мусорным пакетом, проверил замки на всех окнах и на двери в погреб.

Спал с ружьем, прислоненным к вычурным цветочным обоям спальни.

Сами обои напоминали платье этой ведьмы – от одного взгляда хотелось зажмуриться и молиться о сне.

***

Утром я, признаюсь, дрожал.

В зеркале комода – отразились тяжелые тени под глазами.

Я все тер лицо ладонями, надеясь стереть хоть немного безумия бессонной ночи.

Та старуха не была человеком.

Я невольно думал – что было бы, догони она меня тогда.

Молился, чтобы она ушла, но был готов к возвращению.

Я спустился вниз, заставил себя приготовить яичницу.  Налил в старый термос «Стэнли» крепкий кофе. Открыл ящик и достал дедов ржавый нож. Осторожно приоткрыл кухонную дверь и выглянул на крыльцо.

Старухи не было.

Даже странно – при дневном свете она, пожалуй, не выглядела бы столь страшной.

Я решил проверить скот и вышел наружу.

Поднялся на холм, проходя мимо коров, – все на месте, пасутся, немного раздраженные моим вниманием.

Но, дойдя до вершины, понял – не все были целы.

На боку лежал бык. Мертвый. Над ним уже жужжали мухи.

Вокруг его шеи чернело кружевное платье, затянутое, как удавка.

Я похолодел, осмотрелся – не следит ли ведьма.

Потом наклонился, поднял голову быка – и услышал хруст сломанной шеи.

Я заставил себя не думать об этом.

Не думать о том, как старуха смогла сломать быку шею платьем.

И не думать о голой бабке, бегающей по моим полям.

Весь вечер ушел на то, чтобы отвезти тушу в яму для падали.

Я сбросил быка поверх костей его предшественников, посыпал его известью – чтобы не тянуло смрадом на мили.

Потом сел на крыльце в качалку. Цикады орали как сумасшедшие.

Я пил сладкий чай, будто крепкий виски, и смотрел на зелень и первое золото августовских деревьев.

Август – медленная смерть. Моргни – и листья исчезнут. Придет осень. Все своим чередом.

Остаток дня прошел спокойно.

Я, впрочем, все время прислушивался.

***

Наступила ночь.

23:49.

Старуха не стучала.

Может, сдалась.

Я лег, натянул бабушкины колючие вязаные одеяла и уставился в потолок запятнанный разводами воды.

Было не по себе.

Я знал почему – просто не хотел признавать.

Глаза слипались, но разум не позволял.

Я смотрел по сторонам – на худо сделанные чучела, на оленьи рога, на свадебные фото бабушки и дедушки шестидесятых годов.

На крюк в углу, где висел бабушкин бархатный халат.

На стену, увешанную крестами всех форм и размеров.

В этом доме нет почти ничего моего – только ящик с одеждой.

Он все еще принадлежит им.

Пахнет лосьоном дедушки.

Сохранил энергию бабушки.

Каждый раз, входя на кухню, я полусознательно жду увидеть ее у плиты, мешающую подливу.

Я уже начал дремать, когда снаружи раздался громкий удар.

Я вскочил, сбросил одеяла, босые ноги коснулись холодного пола.

Схватил ружье и вышел в коридор.

Спускался осторожно, стараясь не скрипнуть половицами, не задеть семейные портреты.

Внизу желтел ковер гостиной.

Все спокойно.

Вентилятор гудит.

Кресла пусты.

Телевизор выключен.

Стакан молока на столике – нетронут.

Тишина.

Я подняв ружье, крался к арке, ведущей на кухню.

Резко выглянул…

Пусто.

Стекло на двери заклеено.

Тьма.

Но меня не проведешь.

Не в доме – не значит, не рядом.

Я посмотрел в окно над раковиной. Пустые холмы. Ни следа скота.

Прислонил ружье к шкафу, поддел мусорный пакет и выглянул наружу.

Крыльцо – пусто.

Я стоял так, слушая, минут двадцать.

Потом решил – можно спать.

***

Дышать ночью было тяжело. Словно кто-то сидел у меня на груди, выжимая воздух из легких.

Я заставил себя дышать ровно. И только тогда понял – в комнате два дыхания.

Собачье прерывистое дыхание из темного угла.

Сердце застучало в горле, кровь отхлынула лица.

Я думал притвориться спящим. Не смог.

Приоткрыл глаза.

Угол был черным.

Дыхание стало громче.

Возбужденное. Голодное.

Зрение привыкло к темноте, и я различил желтые зубы и мутные глаза.

Она смотрела прямо на меня.

Я вцепился в одеяло, будто в спасательный круг.

Взгляд сам метнулся к стене, туда, где должно было стоять ружье.

Должно было.

Но оно осталось внизу.

Меня трясло так, что зубы стучали.

Минут через тридцать я все же смог выдавить:

– Ч-чего ты хочешь от меня?..

Она не ответила.

Не шевельнулась.

Только дыхание стало ровнее. Почти… довольным.

Кукушка куковала каждый час.

Двенадцать. Час. Два. Три. Четыре.

Я не спал. Все смотрел на нее.

В шесть утра улыбка сползла с ее лица. Оно стало пустым.

Старуха поднялась, вышла из комнаты, заскрипев ступеньками, словно собственными костями.

Не стыжусь признаться – я заплакал.

Слезы, которые сдерживал всю ночь, хлынули наружу. Я так боялся, что громкий звук заставит ее броситься на меня.

Я с трудом встал, оделся, снял со стены крест и сжал его в руке, спускаясь вниз.

Но это не помогло.

***

Она сидела за моим кухонным столом и ела сухие хлопья, о существовании которых я и не знал. Старуха не могла как следует закрыть рот – молоко вытекало сквозь щели между зубами и капало обратно в миску.

Аппетит я потерял мгновенно.

Полчаса смотрел, как она хлюпает одним и тем же молоком.

Она чувствовала себя как дома: растопила дровяную печь так, что кухня превратилась в ад. Потом забралась в дедовское кресло и просидела там весь день.

Я пытался говорить. Просил уйти. Умолял.

Бесполезно.

Я решил – убью ее.

Нужно было только сделать это.

Вечером, после ужина, она рылась в старых газетах. Облизывала пальцы, листая страницы. Долго сидела над некрологами, потом – над кроссвордом. Застряла на «6 по вертикали»: восьмибуквенное слово, означающее «бесконечность».

Я знал ответ, но не смог произнести.

Потом она взяла ручку и обвела объявления о работе – в похоронных бюро, на мясокомбинатах, в бойнях. Подняла мутные глаза, встретившись с моими, и пододвинула газету ко мне.

Это стало последней каплей.Я отодвинул стул, резко встал. Дошел до ружья. Заряжено. Прижал к плечу, снял с предохранителя.Сейчас или никогда.Навел ствол на ее затылок.Нажал курок.

Выстрел.

Эхо заполнило кухню.Я положил ружье на стол и подошел ближе.

Осколки черепа и мозги забрызгали столешницу. Она лежала лицом вниз, раскинув руки. Кровь медленно вытекала из дыры в затылке.

Я сломался. Опустился в гостиной на диван, закрыл глаза и заплакал…

А беспорядок уберу потом.

***

Но все это не самое худшее.Худшее то, что через час она была снова… жива.Стояла у плиты и мешала грибной суп.На лбу – слабый след от пули, исчезающий с каждой секундой.

***

Я не был честен с вами до этого момента.Я боюсь ее не потому, что она вошла в мой дом.А потому, что она вообще жива.И говорю с уверенностью: я уже хоронил эту старую ведьму.

1 августа.Я помню.

Тогда она впервые поднялась по моей дороге. Я сидел на крыльце и наблюдал за бредущей фигурой. Может, у нее деменция, старуха потерялась… Она села в мое кресло-качалку, будто у себя дома. Мы молчали минут десять.

Пока она не сказала:

– Айрин и Харлан жили здесь.

Это были имена моих бабушки и дедушки.

Я нахмурился:

– Жили. А тебе-то что?

Она впервые посмотрела прямо на меня. В глазах – ни жизни, ни тепла.

– Ты был не слишком добр к ним.

Я усмехнулся:

– Я ухаживал за ними годами, пока остальные хотели сдать стариков в дом престарелых.

Старуха откинулась назад, вынула из кармана кусочек клубничной конфеты и задумчиво пожевала. 

– Как они умерли? – спросила она.

Пот выступил у меня на лбу. Я прищурился. 

– Дед Харлан не вынес, когда бабушке диагностировали рак. У него сердце не выдержало.

Старуха задумчиво помусолила конфетку во рту, чавкая так, что у меня мороз по коже пошел. Потом сказала: 

– Странно, что у них не было похорон.

Я ощутил неловкость и пробормотал, что-то про нехватку средств. 

– Их кремировали, – добавил я.

Старуха развела руками, глядя на дом и землю вокруг, и произнесла: 

– А ты много нажил на их смерти.

Мне надоело ее это слушать. 

– Слушай, я устал и не люблю гостей. Не знаю, как ты сюда попала и зачем, но лучше уходи. Если нужно позвонить с домашнего – не проблема. А так – убирайся.

Ее отвисшая челюсть опустилась еще ниже. Ломанно,она подняла себя из кресла и, покачиваясь, встала. Подошла ко мне, произнесла нейтрально: 

– Хорошего дня.

Я вздохнул с облегчением, потянул за дверную ручку... И тут она вдруг бросила то, что приковало все мое внимание и сбило дыхание:

– Я бы их под тем старым дубом не закопала. 

Я обернулся, пораженный. 

– Что ты сказала?

Ее губы, дряблые и липкие, шевелились, как червяки: 

– Айрин и Харлан заслуживали лучшей участи. Не такой.

Кровь ударила мне в лицо. 

– Ты старая чертова треснувшая погремушка. Ты не знаешь, о чем говоришь. Уходи, сейчас же.

Она улыбнулась зловеще, показав слишком много зубов: 

– Когда-нибудь это будет мой дом. Мне здесь нравится.

Ее взгляд вызвал во мне какую-то бешеную ярость и одновременно тошноту. Я помню, как холодный металл ножа моего деда обжег мне бок. И больше я ничего не помню. Не могу объяснить, что на меня нашло. Я не маньяк. Но вот она была мертва. А я – весь в ее крови. Я похоронил ее под полом. Оторвал отвратительный желтый ковер, пробился через фанеру до старого деревянного пола, копал ветошь голыми руками, пока не добрался до земли, и вырыл ей неглубокую могилку.Я посыпал тело известью. На ферме ее хватает – никто не хочет нюхать тухлятину.

Когда она сказала, что это будет ее дом, я не понял, о чем речь. Может, это была божественная кара, а может – жестокое наказание. Тогда, в ту первую встречу, она все болтала. Теперь молчит – и это сводит меня с ума.

Она мучает меня по-разному. В доме теперь всегда жарко – она постоянно топит печь. Печь всегда топил дед, я – нет… теперь она не гасит ее никогда. Мне жарко, но тело не дает потеть – я горю изнутри и не могу охладиться. Стою в доме, задыхаясь при попытке выйти на крыльцо: будто невидимые руки давят мне на горло и легкие, не дают вынырнуть. Я возвращаюсь в дом и включаю телевизор – пусть Джеймс Арнесс снова кого-то пристрелит. Она крадет пульт, убавляет звук так, что я уже почти не слышу.

Еда исчезает из шкафов – она все съедает, а у меня ощущение, что ее порции не уменьшаются. Я теряю аппетит, пока голод не превращается в онемение в животе. Таю, словно привидение; каждый мой орган угасает и гаснет.

Вчера я не вынес и вышел, чтобы отдаться удушью. Страх был невыносимый – ни на что не похожий страх смерти. Я думал, вот он, конец, как у деда и бабушки под дубом. Я помню черную пустоту, которая окутывала меня, как теплая река. Потом… ничего. Мне казалось, что это мирный конец. Но утром я очнулся под полом, выплевывая комья теплой августовской земли и кишащих червей. Над полом шипел телевизор, слышался хруст конфетной обертки – и старуха что-то жевала.

Я пытался раскопать землю, но она все сыпалась сверху. С каждым ударом паника разрывала сердце…

Наконец, я выломал пол и заполз в кресло весь в грязи. Она не взглянула в мою сторону – только крутила во рту конфету и смотрела в телевизор.

С течением времени старуха устраивалась у меня в доме все основательнее. Однажды я лег в постель, попробовал погрузиться в беспробудный сон – и услышал ее шаги. Легкий топот до самой кровати. Матрас прогнулся, она медленно, расчетливо села рядом, затем перебросила ноги через край и толкнула меня на спину. Я только с дрожью втянул воздух. Старуха прижалась к моему телу, обвив меня дряхлой рукой. Кожа ее была холодна, покрыта пятнами цвета печени, и я ощущал запах тухлой коровы. Тонкие, жесткие волоски торчали по всей поверхности ее рук. Она хрипела– ее дыхание липко блуждало по мне. Я не мог вдохнуть. Она лежала, смотрела на меня, и храп – влажный и громкий – вырывался из ее горла. Старуха спала с открытыми глазами.

Я вылез из кровати и сидел на диване до рассвета. Пусть она забирает постель – мне она не нужна. Мне уже не надо спать.

В шесть утра я пытался убить ее снова. Обмотал полотенцем шею. Она хрипела, корчилась. Я не отпускал, пока не услышал щелчок – ее трахея лопнула. Я стащил ее труп вниз и выбросил за порог. Было глупо думать, что это решит дело.

Через несколько часов я услышал ее прерывистое дыхание в спальне. Нашел старуху на коленях, вываливающей мои вещи из единственного ящика. Я ничего не мог поделать. Она положила свои цветастые платья и парочку коллекционных солонок, аккуратно завернутых в газетную бумагу, в мой ящик.

Дни сменялись неделями. Я отмечал каждый из них маркером. Наконец настало 31 августа. Я просидел весь день у стола, уставившись в календарь на холодильнике. Я трясся. Раньше бы грыз ногти – но теперь они не растут.

Старуха была чем-то занята наверху, бродила и чем-то грохотала – но меня это не трогало. Я сидел и ждал темноты, слушая шум холодильника и потрескивание печи.

Мое зрение сузилось до белого квадратика календаря. Время приближалось.

23:59.

Я молился, сжав челюсти. Пока старики не умерли, я никогда не молился. Теперь молюсь, чтобы она меня отпустила.

5…4…3…2…1

Получилось? Август позади? И тут вся электроника дома погасла. Я оказался в кромешной тьме, холодильник замолчал, телевизор потух. Горячий воздух вонью ударил в лицо. Я не шелохнулся, не сводя глаз с календаря.Через минуту мигнула лампочка. Отметки с календаря исчезли. Снова первый день месяца.

1 августа. Опять. Я, содрогаясь, засунул ружье в рот и нажал на курок.

***

Темнота накрыла меня, как прилив. Казалось, это должно было успокоить. Я проснулся с зияющей дырой во рту. Волосы и кожа головы двигались сами по себе, будто череп зашивали, кусок за куском. Боли не было. Никакой боли.

Август растянулся в вечность, и я застрял в нем. Я понял, что боюсь не самой старухи – я боюсь этой вечности. И теперь живу в доме с запахом нафталина и ириски, где по телевизору вечные вестерны, где пледы пахнут смертью. Я не могу жить и не могу умереть. Это моя вечность.

Поэтому, прошу вас: будьте осторожны. Никогда не открывайте дверь старой женщине, постучавшей в вашу дверь.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Через полчаса Хилл сидел у нас на кухне. С затуманенными глазами, он пил кофе так быстро, что Джеймс едва успевал наполнять его чашку, и при этом он был весьма бодр для полуночи. Я собиралась спросить, что же было в том подарке, но детектив сам неожиданно выпалил:

– Это было лицо, – сказал Хилл, уставившись в свою кружку. – Человеческое лицо. Только лицо. Боже, оно было аккуратно срезано бритвой.

Джеймс прочистил горло. 

– Я не думаю, что нам нужно...

– Это была женщина? – спросила я. Хилл кивнул. – Она была похожа на меня?

Он судорожно вздохнул. 

– Вероятно. В какой-то момент времени. Объект был деформирован, растянут. Как будто кто-то играл с ним несколько дней после... Боже…

–  Офицеры видели, как Нейт выходил из дома? – спросил Джеймс.

– Нет. Я проверял, и парни в машине ничего не видели. Нейт лег спать около одиннадцати, выключил свет около полуночи, с того момента и до вашего звонка, примерно через три часа, никаких признаков активности не было.

– Возможно, он ускользнул, – предположила я. – Учитывая, что полицейские были снаружи.

– Возможно, – согласился Хилл безразлично. – Я отправлю патруль к вашему дому на следующий день или два. Посмотрим, не собирается ли наш друг сделать хет-трик. – Детектив встал, допивая кофе. –  Мне пора спать. Если вы вдвоем сможете прийти в участок утром после девяти, мы поговорим о дальнейших шагах.

Быстрая серия рукопожатий, и Хилл ушел.

– Боже мой, – простонала я, опускаясь в кресло в гостиной, – Он прислал лицо. Снятую кожу. Очищенную. Какой-то бедолаги…

Джеймс положил руку мне на колено. 

– В этом году мы его поймаем. Он оплошал. Помнишь, он сказал “Этот год”? Он прав, но не в том смысле, в каком он думает. Нейт больше никогда не будет нас беспокоить.

– Ты действительно думаешь, что это он?

– Я не знаю. Может быть. Вероятно. В любом случае, кто-то там, и этот кто-то больше не будет тебя пугать. – Джеймс встал. – Слушай, я знаю, что ты не любишь насилие. Я ценю это. Мне нравится это в тебе. Но после той коробки на днях я... Я пошел и купил ружье.

– Джеймс.

Он поднял руку, а затем сложил ее, оставив только два пальца. 

– Дробовик. Двойной ствол. Верх и низ, а не сбоку. Он предназначен для стрельбы по тарелкам. Хотя, знаешь, мы можем это сделать, когда все закончится. А пока он нужен для нашей безопасности. – Он посмотрел на бейсбольную биту, которую я оставила в углу комнаты. – Я думаю, это хорошая идея.

– Где он?

Джеймс подошел к шкафу для верхней одежды между гостиной и столовой. Немного порылся в глубине, а затем вытащил длинное ружье с парой черных стволов. Дробовик заканчивался глянцевым деревянным прикладом. Джеймс открыл его, поборовшись с рычажком. Затем достал из верхней части шкафа небольшую коробку и подошел с ружьем, откинув стволы на петле чуть выше курка.

– Это двенадцатый калибр, – объяснил мой муж, открывая коробку. Внутри были ряды пухлых красных цилиндров, напомнившие упаковки с монетами. – Это патроны. Все, что нужно сделать, это зарядить их в стволы, а затем закрыть. – Он продемонстрировал это, захлопнув ружье. – Это предохранитель. Белый означает - безопасно, а красный - готов к стрельбе. Направляешь ружье в сторону цели и нажимаешь на курок. Будет выстрел из первого ствола. Нажми еще раз, чтобы выстрелить из второго. Затем нажимаешь на этот рычажок для перезарядки.

Я смотрела на ружье, пока муж вынимал целые патроны. 

– Джеймс, я не думаю, что смогу когда-нибудь застрелить кого-то.

Он кивнул. 

– Надеюсь, тебе никогда и не придется этого делать. Но мне спокойнее, зная, что ты сможешь защитить себя, если дело дойдет до худшего. Ружье будет в шкафу,  незаряженное, а патроны на полке над ним. – Джеймс поцеловал меня в лоб. – Думаю пора ложиться спать.

Утром мы медленно проехались по окрестностям. Джеймс протестовал, но я хотела убедиться, что патрульная машина все еще наблюдает за Нейтом. Оказалось, что Хилл не выставил обычную патрульную машину, на самом деле он подготовил две группы под прикрытием. Джеймс заметил их не сразу, и только потому, что знал что искать. Два неприметных седана были припаркованы по обеим сторонам улицы Нейта, в каждой машине сидели два человека, весьма похожих на полицейских. Ну знаете, какие они: коротко стриженные, в невзрачных костюмах, в очках-авиаторах.

– Думаешь, они заснули на работе? – спросил Джеймс, припарковав машину. – И позволили Нейту сбежать прошлой ночью?

– Может, они в этом замешаны, – пошутила я, смеясь, пока не увидела суровый взгляд на лице мужа. – Да ладно тебе. Они же полицейские.

Джеймс постучал пальцем по рулю. 

– Да. Ты права. Полицейские никогда не делают ничего плохого.

Мы сидели несколько минут. Время было утреннее, облака выглядели как рваная шерсть, что означало, что, скорее всего, сегодня снова пойдет снег. По радио тихо играла какая-то рождественская станция. Одна песня закончилась, я ее почти не слушала. А потом зазвучала она…

О-о-о, о-о-о-о

На прошлое Рождество я подарил тебе свое сердце,

Но на следующий день ты…

Меня затрясло, и я рывком выключила радио.

– Нам пора, – произнес Джеймс, отъезжая от обочины. – Поехали к Хиллу.

Я кивнула, не способная говорить. Когда мы выезжали из района, я оглянулась на улицу. Нейт стоял на крыльце и смотрел на нас. На секунду я почти была готова попросить Джеймса развернуться, но решила, что еще не готова столкнуться со своим старым преследователем. Пока у нас не будет доказательств, что он мучил меня последние десять лет. Пока я не буду уверена, что он был моим больным тайным Сантой и дарителем подарков.

Офис Хилла был очень похож на детектива, который его занимал: простой, аккуратный, скучный. Самым интересным, что я заметила, была коллекция фигурок с качающимися головами, стоящих на полке за его столом. Каждая из этих маленьких статуэток была из популярного фильма ужасов. Я узнала более половины из них, даже если не помнила названий. Там был мясник с бензопилой, парень в хоккейной маске, обожженный парень с когтями на пальцах и, наверное, еще с дюжину других.

– Не знал, что ты фанат фильмов ужасов, – заметил Джеймс, тоже рассматривая фигурки.

– Огромный, – признался Хилл. – В целом, я фанат фильмов ужасов и тру крайм. Мой единственный порок. Помимо всех остальных пороков.

Он подмигнул. Я улыбнулась в ответ, но почувствовала себя немного неловко, хотя и не могла понять, почему.

– Я дважды уточнил у своих ребят в вашем районе, – продолжил Хилл. – Никто ничего не видел. Я поставил наряд у вашего дома, но могу оправдать их сверхурочную работу только на несколько дней. В субботу я всех их отзову. Просто имейте это в виду.

Джеймс сжимал подлокотник кресла. 

– А если Нейт появится после этого?

– Мы поймаем его в конце концов, если это он – пообещал Хилл. – Я не собираюсь позволять этой ужасной херне с подарками продолжаться еще десять лет. Без претензий к моему предшественнику.

– Как наше дело оказалось на вашем столе? – спросила я.

– Я запросил его после ухода Джима на пенсию.

– Почему?

Хилл задержался с ответом. 

– Эмма, Джеймс, буду с вами откровенен: я считаю, что то, что с вами происходит, просто восхитительно. – Джеймс поднял бровь, и Хилл поднял руки в умиротворяющем жесте. – Ладно-ладно, не самый удачный выбор слов, но вы понимаете, что я имею в виду, так ведь? Десять лет неотслеживаемых рождественских подарков, в каждой коробке часть тела. Когда он присылает пальцы, отпечатки сожжены. Черепа приходят без зубов, чтобы не было возможности идентифицировать по стоматологическим записям. Он даже сливает кровь и промывает их отбеливателем, чтобы не оставить зацепок.

Я почувствовала, как у меня скрутило живот. 

– Я этого не знала.

Хилл улыбался, не глядя на меня. 

– Я имею в виду, что это немного гениально и совершенно уникально. Вы когда-нибудь думали о том, чтобы продать свою историю?

– Простите? – спросил Джеймс.

– Ну, знаете, контракт на книгу. Подкаст. Садистский Санта-Клаус и его жуткие подарки. Что-то в этом роде.

– Это не совсем... Я не хочу об этом говорить, – сказал я. Чувствуя, что Джеймс собирается дать более резкий ответ, я сменила тему. – Вы можете хотя бы привести Нейта на допрос?

Хилл нахмурился, явно желая продолжить тему продажи книги.

– Без доказательств это не принесет большого результата.

– Может, он сломается под давлением, – предположил Джеймс.

– Это то, что заставило его оставить Эмму в покое в первый раз? – спросил Хилл. – Вы, э-э, сломали его под давлением?

Я заметила, что глаз Джеймса подергивается. 

– Я просто поговорил с ним.

– Просто поговорили? И месяцы преследования и инцидентов прекратились?

– Просто поговорил, – холодно ответил Джеймс.

Хилл откинулся на спинку стула. 

– Я просматривал документы по этому делу. Эмма, ты же на самом деле никогда не видела, как Нейт возился с твоей машиной или разбивал окна, верно?

– Да. Да, но я замечала, что он много раз следил за мной после нашего разрыва.

– И он стучал в дверь и звонил в неурочные часы, верно?

– Верно.

– Но, повторюсь, вы никогда не видели его и не разговаривали с ним напрямую?

– На что вы намекаете? – спросила я.

– Ни на что, – ответил Хилл. – Я просто собираю факты.

Я встала. 

– Если вы не поговорите с Нейтом, я сама с ним поговорю.

– Я бы не рекомендовал этого, Эмма. Действительно не рекомендовал бы. – Хилл взглянул на Джеймса. – Вам обоим следует держаться подальше от этого человека. Позвольте нам делать свою работу.

– Всему свое время, – пробормотал муж.

Мы оставили Хилла в его кабинете, сидящего под полкой с игрушками из фильмов ужасов. Поездка домой прошла в тишине, без разговоров и радио. Когда мы подъехали к дому, Джеймс вздохнул.

– Я согласен с тобой, – сказал он.

– В чем?

Он долго смотрел на меня. 

Джеймс немного поправился за время нашего брака, но все еще сохранил ту энергичную, спортивную ауру, которая сводила меня с ума, при первой нашей встрече. Его глаза были такими голубыми, что казались нарисованными. И в тот момент эти глаза были холоднее, чем я когда-либо видела.

– В этом году все закончится, – пообещал Джеймс. – Больше мы не будем бояться открывать дверь каждый декабрь. Больше не будем отправляться в долгие поездки, зная, что нас ждут посылки. Больше не будет страха.

Я почувствовала прилив любви, первобытной любви.

– Хорошо, – сказала я. – Но какой план? Мы же не можем просто пригласить его на кофе, чтобы поболтать?

На губах моего мужа появилась легкая улыбка. 

– Почему нет?

План был прост: мы дождались выходных, когда полицейские уедут. Десять лет спустя у меня все еще был номер Нейта в телефоне (хотя он был заблокирован). Суть заключалась в том, что мы с Джеймсом пригласим Нейта, чтобы попытаться зарыть топор войны. В конце концов, прошло уже десять лет после всего этого беспорядка. Джеймс решил, что, если Нейт действительно был невиновен, он будет рад прояснить ситуацию и даже не будет знать о посылках, которые я получала. Но если Нейт стоял за этим, как он мог удержаться от того, чтобы снова поговорить со мной лично?

К сожалению, Нейт, должно быть, сменил номер, потому что все мои сообщения возвращались обратно. Однако я смогла найти его в социальных сетях, и, как и предсказывал Джеймс, мой бывший был очень заинтересован в общении. Я создала совершенно новый аккаунт, указав только свое имя и фотографию для общения. Нейт сказал, что на самом деле он набирался смелости, чтобы связаться со мной, после того как увидел меня. Он сказал, что считает судьбой то, что он переехал всего лишь на один квартал дальше.

– Я не говорю, что это второй шанс, – сказал мой бывший, – и я знаю, что ты, вероятно, замужем, но может быть, мы могли бы быть друзьями?

Я ответила, что все может быть, и пригласила его на кофе в тот же вечер.

Нейт появился ровно в 9 вечера, свежевыбритый, в черном блейзере, футболке и джинсах. Я сразу узнала его –  непринужденно-формальный стиль, в котором он ходил на свидания в приличные заведения. Он даже на выпускной бал одел что-то подобное, как будто у него была аллергия на галстуки и брюки.

– Эмма, ты выглядишь потрясающе, – сказал Нейт, пожимая мне руку, хотя я знала, что он хотел обняться. – Ты не изменилась. Все такая же красавица.

Я улыбнулась. 

– А ты по-прежнему очарователен. Заходи.

Закрыв за ним дверь, я провела бывшего на кухню.

– Красивый дом, – заметил Нейт, прикусив губу. – Слушай, я просто хочу сказать, что я действительно ценю тебя...

Нейт замолчал, когда мы вошли на кухню и он увидел Джеймса, стоящего у стойки и наливающего кофе. На секунду я подумала, что Нейт убежит.

– Что он здесь делает? – прошептал бывший.

– Ну, мы поженились.

– Ты вышла за него замуж?

– Я тоже рад тебя видеть, приятель, – ответил Джеймс, ставя на стол три кофейные чашки и похлопав по стулу. – Присаживайся.

Нейт не шевелился.

– Все в порядке, – пообещала я, беря его за руку. – Я же говорила, что вышла замуж.

– Да, но не сказала за кого.

Джеймс поднял руки в знак сдачи. 

– Я знаю, что мы с тобой не поладили, когда впервые встретились.

– Не смешно.

– Я здесь, чтобы помириться, – продолжил мой муж. – Тогда мы были практически детьми. Теперь мы взрослые. Давай забудем об этом.

Нейт взглянул на меня, потом на дверь. Я подумала, что он, наверное, нервничает из-за встречи с Джеймсом, так как знала, что мой муж, скорее всего, жестко отчитал его за преследование. Нейт напоминал мне кролика, забредшего в собачью будку.

– Пожалуйста, – сказала я, потянув его за руку. – Мы просто поговорим.

Нейт неохотно позволил провести себя к столу. Мы молча сидели, потягивая кофе. Я заметила, что кружка Нейта слегка дрожала. В конце концов он успокоился настолько, что я была готова прямо спросить его о подарках. Но Джеймс опередил.

– Что ты делаешь в этом районе? – спросил он, и в его глазах снова появился тот отстраненный, ледяной взгляд. Голубое небо, грозящее снегом. – Я сказал тебе держаться подальше.

– Я... я не знал, что ты здесь живешь. Клянусь. Это совпадение.

– Ты сказал, что это судьба, когда мы разговаривали ранее, – напомнила я ему.

– Судьба? – спросил Джеймс. – Как в любовной истории?

Нейт открывал и закрывал рот, как рыба на берегу. 

– Я не это имел в виду.

– Ты хочешь сказать, что моя жена лжет?

– Нет! Нет. – Нейт повернулся ко мне. – Я не собираюсь ничего пытаться сделать. Обещаю. Я думал, ты просто хочешь прояснить ситуацию.

– Почему ты преследовал меня? Почему ты порезал мои шины? Ты заставил меня чувствовать себя в опасности, это было ужасно.

Нейт покачал головой.

– Я не делал этого! Я никогда не делал ничего подобного. Ладно-ладно, я следил за тобой немного после того, как мы расстались. Но это было просто из-за моей любовной тоски. Я никогда не делал ничего из того, о чем со мной говорила полиция.

Он звучал так убедительно, так честно. Это не имело смысла. Я решила копнуть глубже.

– Нейт, ты оставлял мне... подарки каждый декабрь? Последние десять лет я каждый год получаю необычные посылки. 

– Что? Нет. Конечно, нет. Я даже не знал, где ты живешь, до прошлой недели. И даже если бы знал, – он посмотрел на Джеймса, – я знал, что должен держаться подальше.

Муж допил кофе. 

– Так это действительно было совпадение, что ты переехал на нашу улицу? Просто невезение?

– Да, – выдавил Нейт. – Клянусь тебе, своей жизнью. Случайность. Глупость. Совпадение.

Джеймс кивнул и встал. 

– Возможно, но лично я теперь думаю, что это была судьба. Когда я увидел, как ты переезжаешь несколько недель назад, я понял, что это будет тот самый год. Он подошел к кофейнику. – Кто-нибудь хочет добавки?

Нейт смотрел на меня, его глаза умоляли. В ушах у меня загудело. Пульс участился. Все, что сказал Джеймс, встало на свои места. Он напевал, наливая себе еще одну чашку кофе.

О-о-о, о-о-о-о…

Я узнала мелодию с открытки и из машины.

– Джеймс? – сказала я. – Ты сказал, что видел, как Нейт переезжал несколько недель назад? Почему ты мне не сказал?

Нейт наклонился вперед и схватил меня за руку. 

– Пожалуйста, – прошептал он. – Что бы ты ни думала, что я сделал, не позволяй ему...

– Джеймс! – закричала я.

Он двигался очень быстро. В одну секунду он был у стойки, а в следующую – разбил наполовину наполненный кофейник о затылок Нейта. Мой бывший закричал, его кожа на голове была разорвана кипящей жидкостью и осколками стекла. Крик оборвался, когда Джеймс обхватил сильной рукой шею Нейта сзади, задушив его. Я вскочила так быстро, что стул опрокинулся, после чего замерла. Лицо Нейта покраснело от ожогов и нехватки воздуха. Я не знала, что делать. Ничего не имело смысла.

Затем Джеймс подмигнул, все еще медленно сдавливая предплечьем трахею нашего гостя.

– Я же говорил тебе, что это будет наш год, Эмма, – сказал он. – Я так долго ждал, чтобы сказать тебе это, с тех пор, как впервые увидел тебя. Но мне было так трудно выразить свои чувства к тебе.

Глаза Нейта закатились, руки безвольно опустились. Я увидела слезы, стекающие по его щекам. Посмотрела на Джеймса с его широкой, голодной улыбкой. И это заставило меня действовать.

– Куда ты идешь? – весело позвал мой муж.

Двадцать шагов до шкафа. Несколько секунд я нащупывала ружье, включая неудачную попытку схватить зонтик. Пару секунд боролась с рычагом, все время гадая, не почувствую ли я, как рука Джеймса обвивается вокруг моей шеи. Два ярко-красных патрона, похожие на маленькие петарды, по одной в каждом стволе. Я повернулась с ружьем и увидела Джеймса, стоящего между кухней и гостиной, с телом Нейта, без сознания или мертвым, на руках.

– Прости, что так долго не говорил тебе, – сказал Джеймс, его улыбка теперь была немного мягче. – Я следил за тобой несколько месяцев. Позаботился о конкурентах. Знаешь, я даже думал, что когда мы будем вместе, этого будет достаточно. Я мог бы быть доволен. Но любовь была настолько сильной, что меня тошнило, она подавляла меня, разрывала меня изнутри. Ты когда-нибудь видела щенка, который был настолько милым, что хотелось его задушить? Ты знаешь это чувство, не так ли? Это то, что я чувствовал каждый раз, когда смотрел на тебя, каждое утро, просыпаясь рядом с тобой. Мне нужно было найти девушек, которые были бы немного похожи на тебя, иначе, мне пришлось бы задушить тебя. – Он нахмурился. – Не хочу, чтобы ты думала, что я делал с ними что-то неподобающее. Я всегда был верным.

– Ты убивал их?

– После того, как причинял им боль, да.

Палец лежал на курке, но я знала, что если выстрелю, то попаду в Нейта. Если вообще смогу выстрелить. Все это казалось кошмаром, из которого можно вынырнуть в любую минуту.

– Зачем ты присылал мне... части тел? – спросила я, дрогнувшим голосом.

Джеймс улыбнулся, как будто это было само собой разумеющимся. 

– Чтобы показать, как сильно я тебя люблю. Как отчаянно думаю о тебе. Постоянно. А те девушки, которые напоминали тебя, как они смели, понимаешь? Как они смели вообразить себя твоими соперницами?

– Это безумие.

– Эй, не будь жестокой. Неужели ты можешь придумать более уникальный подарок? Разве это не заставляет тебя чувствовать себя особенной?

Прежде чем я успела придумать ответ, Джеймс внезапно толкнул Нейта ко мне. Я выстрелила рефлекторно, выбив багровый кусок из ребер моего бывшего парня.

– Нейт! – закричала я, ошеломленная.

Джеймс набросился прежде чем я вспомнила, что у меня есть второй выстрел. Меня пронзило ощущение того, как тяжелый кулак мужа погружается в живот так глубоко, будто готов пробить его насквозь. Я сгорбилась, не теряя сознания, черные точки мельтешили перед глазами. Долгое время все, что я могла делать – это пытаться отдышаться, свернувшись калачиком на ковре. Послышался звук удара, а затем шаги, уходящие обратно на кухню. Джеймс вернулся и встал прямо за мной. Из кухни до меня доносилась музыка, ужасная и знакомая.

О-о-о, о-о-о-о

На прошлое Рождество я подарил тебе свое сердце,

Но на следующий день ты его отвергла.

В этом году, чтобы избавить меня от слез, я отдам его кому-то особенному.

– Тебе нужно время, чтобы это переварить, – произнес муж над моей головой. – Я понимаю. Не волнуйся, я буду рядом. Я пойму, когда ты будешь готова.

Что-то теплое и тяжелое упало между моими руками и лицом. Я не видела что, но запах был удушающим.

– Это наш год, – сказал Джеймс, наклонившись, чтобы поцеловать меня в макушку.

Затем он ушел, напевая эту песню. Я подумала о ружье, о том, чтобы остановить его, но даже дышать было больно. Позже прояснится, что он сломал мне два ребра. Кричать было невозможно, боль обжигала бок, словно раскаленная зажигалка.

Влажное, пурпурно-красное сердце Нейта лежало на полу в нескольких сантиметрах от моего лица. Я плакала, и это тоже было больно. Мой телефон остался на кухне, и музыка становилась все громче с каждым рывком, пока я ползла к нему по полу.

С Рождеством! Я упаковал и отправил подарок.

С запиской “Я люблю тебя”. От чистого сердца.

Теперь я знаю, каким дураком был.

Но если бы ты поцеловала меня сегодня, я знаю, это было бы ложью

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Березин Дмитрий специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Посылка появилась, как и каждый декабрь, в белой коробке с красной лентой. Она ждала меня на крыльце, когда я открыла дверь. К коробке была прикреплена открытка. Хм, что-то новенькое. Коробки всегда были без надписей, без адреса, без каких-либо следов. Я поколебалась, прежде чем потянуться за открыткой. Нужно было бы позвонить в полицию, как всегда, они бы захотели проверить посылку на наличие отпечатков пальцев или других улик. Но за десять лет они ровным счетом ничего не нашли, поэтому я решила, что нет смысла тратить время на ожидание.

Открыв открытку, я уронила ее, когда услышала мелодию.

О-о-о, о-о-о-о

На прошлое Рождество я подарил тебе свое сердце,

Но на следующий день ты его отвергла.

В этом году, чтобы спасти меня от...

Музыка прекратилась, когда я подхватила открытку и закрыла ее. Очевидно, это была одна из тех глупых открыток с песнями. Это было довольно мрачно, учитывая то, что я знала о содержимом коробки. Затянув халат поплотнее, я огляделась, хотя была уверена, что никаких следов таинственного дарителя не обнаружится. Хотя на улице шел снег.

– Джеймс, – крикнула я в дом. – Оно здесь.

Муж вышел на веранду.

– Как-то рановато в этом году, – сказал он, глядя на коробку.

Я протянула ему открытку. 

– Это было на коробке. Будь осторожен, когда будешь открывать. Она играет какую-то песню…

Джеймс открыл открытку, и мелодия вырвалась наружу, как сорвавшийся с цепи пес. Он несколько секунд изучал открытку, а затем закрыл ее.

– Ты прочитала открытку?

Я покачала головой. 

– Прошлогоднее Рождество, появившееся из ниоткуда, напугало, и я уронила ее.

Джеймс притянул меня к себе и поцеловал в голову. 

– Я уверен. Внутри есть сообщение. Там написано: – Этот год....

Я задрожала. 

– Год чего?

Джеймс покачал головой и пожал плечами. 

– Неважно. Возвращайся в дом. Я приготовлю завтрак, а потом позвоню детективу Хиллу.

Я собиралась выпить третью чашку кофе, когда в дверь постучали. Джеймс встал из-за стола, чтобы открыть. Через несколько мгновений он вернулся на кухню, а за ним вошел молодой человек в сером костюме.

– Хотте кофе, детектив? – спросила я мужчину.

Хилл покачал головой. 

– Нет времени. Мне нужно быть на другом конце города через... – он посмотрел на часы, – …пятнадцать минут назад.

– Извините, что отнял у вас время, – сказал Джеймс с таким мягким сарказмом, что его можно было вплести в свитер.

Я даже не уверена, что детектив это заметил.

– Пара парней отвезет посылку в лабораторию, – сказал он. – Хотя, если все будет как в прошлом году, я не жду ничего особенного.

– Что там было на этот раз? – спросила я.

– Эмма... – сказал Джеймс, утешительно положив руку мне на плечо.

– Я бы хотела знать, – ответила я, вынуждая себя улыбнуться.

Хилл помедлил, затем прочистил горло. 

– Рука. Нам нужно дождаться официальных результатов, но, судя по первому впечатлению, я бы сказал, что это женщина, европеоидная раса, судя по коже, вероятно, лет двадцати-тридцати. Ах да, там было обручальное кольцо.

– То есть все практически идентично тому, что я видела?

Хилл кивнул. 

– Есть что-нибудь на камере дверного глазка?

Джеймс открыл приложение на своем телефоне и передал его детективу. Мы все сгрудились, чтобы посмотреть, хотя Джеймс и я уже просматривали этот ролик по крайней мере дюжину раз за это утро. Наша камера зафиксировала активность около 3 часов ночи. По тротуару приближалась фигура и как раз вошла в кадр, когда видео стало полностью белым.

– Ублюдок направил фонарик прямо в камеру, – сказал Хилл. – И фонарик чертовски мощный, засветил весь кадр.

Джеймс убрал телефон.

– Можете направить патрульную машину в наш район?

– А что это даст? – спросил Хилл. – Коробка уже здесь. Мы не увидим нашего друга до следующего декабря.

– Мы не знаем этого наверняка, – ответил мой муж. – Парень всегда может вернуться, чтобы посмотреть на место преступления.

Хилл покачал головой. 

– Мы пробовали это в прошлом году, и единственным результатом было то, что мне пришлось выкраивать кучу сверхурочных для патрульных. Извините. Мне действительно нужно бежать, но я буду держать вас в курсе. - Он пожал мне руку, затем Джеймсу. – Я знаю, что это только мой второй год в этом деле, и вы были близки с моим предшественником, но я хочу, чтобы вы поняли, что я отношусь к этому делу серьезно. Мы поймаем этого ублюдка, Эмма.

Я не питала особых надежд.

– Знаю, что вы это сделаете, – солгала я. – Детектив Бартон сказал, что он был близок к разгадке, прежде чем ушел на пенсию.

– Да, он оставил мне несколько зацепок, – сказал Хилл, направляясь к двери. – Счастливых праздников.

–  И вам тоже, – ответил Джеймс, провожая его.

В ту ночь мне приснился кошмар. Это был знакомый сон, который подобно старому другу, навещает раз в год без предупреждения и без приглашения. Передо мной лежала бесконечная гора белых коробок, перевязанных красной лентой. Они начали падать одна за другой, открываясь при падении. Из них выпадали части тел: руки, ноги, зубы, глаза и все остальное. Пока плоть еще висела в воздухе, куски превращались в тела. Все трупы были женщинами, похожими на меня. Потом они стали мной. Я бежала, но что-то преследовало меня, связывало, трясло...

– Эмма. Эмма!

Задыхаясь, я царапала мужчину, который меня держал. Он вскрикнул и отскочил. Зажглась лампа, и я увидела, что нахожусь в своей спальне.

– О, Джеймс, о Боже, прости.

На щеке мужа были четыре ярко-красных царапины.

Он улыбнулся. 

–  Все в порядке. Кажется, тебе приснился кошмар. Все тот же?

Я кивнула. Джеймс обнял меня и держал, пока я не погрузилась в чудесный сон без сновидений.

На следующее утро было холодно и ясно, и с каждой минутой становилось все более вероятным, что пойдет снег. Я взяла отгул на работе, чтобы попытаться осознать все, что я чувствовала накануне. После завтрака решила прогуляться по окрестностям. Хотела позвать Джеймса, но он еще спал. Я чувствовала себя виноватой за то, что поцарапала его, хотя он и пытался это сгладить. Прогулка началась хорошо. Первые снежинки начали падать с неба, когда я заметила его. Он заметил меня примерно в то же время.

Нейт. Мой бывший парень. Высокий и худой, как я его помнила, хотя его длинные черные волосы и борода теперь слегка поседели.

Я не видела его одиннадцать лет, с тех пор как мы закончили школу. Нейт, мой бывший. Нейт-преследователь.

Он стоял во дворе дома, расположенного менее чем в миле от моего. Он выглядел удивленным, заметив меня. Я стояла посреди дороги и открыто смотрела на него. Нейт помахал рукой, от чего мои легкие перестали работать. Как будто их привязали к позвоночнику. Я не ответила на приветствие, а повернулась и побежала.

Джеймс готовил чашку горячего шоколада, когда зазвонил телефон. Я сидела за кухонным столом, руки все еще дрожали. Нейт живет в моем районе... Мой разум не мог принять эту мысль. Не мог принять, понять и отложить эту информацию в долгий ящик.

Джеймс снял трубку. 

– Алло? Да... да, секунду, я включу громкую связь.

– Это Хилл, – прошептал он мне, положив трубку на стол. Раздался голос детектива.

– Так ваш школьный преследователь заселился по соседству? – спросил детектив.

– Да, нам понадобится патрульная машина – сказал Джеймс, садясь рядом со мной.

Хилл задержался с ответом. 

– Какое совпадение. Вы поддерживали связь, Эмма?

– Боже, нет. После нашего разрыва он проколол мне шины. Неделями преследовал. Звонил и молчал, но я знала, что это он. Нейт изводил меня неделями.

– Мы проверили его, когда начали появляться посылки, верно? – спросил Хилл. – Я имею в виду...

Я помедлила секунду, а потом пошла к холодильнику за пивом.

– Да, он кажется очевидным кандидатом, учитывая нашу историю. Но полиция ничего не нашла. Никаких вещественных доказательств, ничего, что связывало бы его с этим. И я не слышала о Нейте больше года, до момента когда начали появляться, э-э, подарки.

– Что заставило Нейта оставить тебя в покое?

Я взглянула на Джеймса. 

– Новый парень, с которым я начала встречаться, поговорил с ним.

Хилл фыркнул. 

– Как полицейский, я не должен это одобрять, но я понимаю. Окей. Хорошо. Бывший преследователь появился как раз к десятой годовщине посылок, когда ты получила пугающую открытку с фразой “Этот год будет нашим”, я признаю, что это подозрительно. Я попрошу коллег присмотреть за ним несколько дней, чтобы узнать, не делает ли он чего-нибудь необычного. Это все, что я могу сделать сейчас, не имея никаких улик на руках.

– Мы вам благодарны, – сказал Джеймс. –  Тем временем, законно ли мне зарыть мину в клумбе снаружи, на случай, если кто-то попытается оставить еще одну коробку на крыльце?

Хилл только хмыкнул и повесил трубку.

– Думаю, я ему нравлюсь, – добавил Джеймс.

Второй подарок в этом месяце пришел в эту же ночь. 

Я проснулась от криков Джеймса, доносившихся с первого этажа. Он не был из тех, кто часто кричит, особенно посреди ночи, поэтому я сразу же схватила бейсбольную биту из-под кровати и побежала вниз. 

Джеймс стоял на кухне с открытой задней дверью. Он обернулся, услышав, как я бегу по лестнице. Выражение его лица остановило меня, как электрический забор.

– Он оставил еще одну коробку, – сказал Джеймс.

Я крепче сжала биту. 

– Пожалуйста, закрой дверь.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Березин Дмитрий специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Крупная подлодка ВМС США District of Columbia сбросила свой груз — двухместную малозаметную подлодку класса Eisenhower под названием Agincourt, на которой я служил штурманом вместе с инженером Ловеллом. Она скользнула в воды Тихого океана и начала отходить от корабля сопровождения.

Море здесь было в беспорядке — в воде плыли мёртвые рыбы и обломки лодочных корпусов — но нас это не удивило. По последним оценкам, с тех пор как Левиафан пробудился несколько месяцев назад, он взволновал более четырёхсот триллионов кубических тонн воды и разрушил всю жизнь в ней. Он уже представлял потенциальную угрозу для судоходных маршрутов и военных операций. По этим и другим причинам его признали угрозой национальной безопасности. Поэтому флот построил Agincourt по чертежам Tuscany, выбрал Ловелла и меня для экипажа, и поручил нам найти Левиафана. Мы должны были выманить его со дна, чтобы District of Columbia могла нанести быстрый удар, не выдавая себя.

***

Несколько часов после выхода в море всё было спокойно — лишь громада District of Columbia следовала за нами, — но вскоре и она скрылась в глубине, и тогда мы с Ловеллом остались одни посреди океана. Он спустился по люковой лестнице из командного отсека и присоединился ко мне в сфере.

— Ну что, Латнер, ты у нас штурман. Как планируешь найти эту тварь посреди океана? — спросил он.

— Уже ищу, — ответил я. — Видишь? 

Я указал вверх, на поток морской воды, тянувшийся на север на многие мили; мы следовали по нему уже некоторое время. Ловелл поджал губы:

— Не думал, что здесь бывают такие течения.

— Их и не было, — сказал я. — До сегодняшнего утра. Левиафан прошёл здесь несколько часов назад и оставил нам этот «подарок».

— Ну что ж, поблагодарим его. Как думаешь, когда мы увидим эту чертовщину?

— Скоро. Вон на тех рыб глянь, — я кивнул на косяк. — Видел когда-нибудь что-то подобное?

Он покачал головой:

— Они будто в панике.

— И плывут к нам не просто так. Чем ближе подойдём, тем больше их будет. Подожди немного.

Мы ждали. Одинокий косяк вскоре сменился несколькими, а потом это водное бегство выросло до невообразимых масштабов — кипящее, мятущееся облако жизни неслось на юг против течения, словно стая птиц, бегущая от шторма или приближения зимы. Мы с Ловеллом молчали, пока толпа не рассеялась и Agincourt вновь не оказался среди тихого, открытого моря. Я остановил подлодку, и Ловелл тихо произнёс:

— Господи Боже…

Прямо впереди, не дальше чем в двух милях, застыла гигантская тень — неподвижная, столь колоссальная, что её очертания терялись в глубине. Это был Левиафан. Даже синие киты и динозавры казались ничтожными рядом с этим чудовищем, этой подводной горой. И когда мы с Ловеллом сидели, не в силах отвести взгляд, оно впервые пошевелилось — повернулось прочь и резко ушло в глубину.

Когда тварь погружалась, силуэт целиком вырисовался перед нами, и вид этого существа заставил дыхание застрять в глотке. Мы не смогли бы сказать ни слова — даже если бы знали, что сказать. Мы просто смотрели на это нечто, пытаясь осознать масштаб его необъятности. Чудовище было действительно таким, каким его описывали: огромное, извивающееся, змееподобное создание, чей хвост распадался на сотни, а то и тысячи других, тянувшихся за ним, хаотично скручивающихся, лениво волочившихся в темноту. Одно дело рассказы… Но увидеть это воочию — было совершенно иное ощущение. Не говоря больше ни слова, Ловелл вскочил и поднялся по лестнице обратно в командный отсек.

— Agincourt вызывает District of Columbia, — услышал я его голос. — Говорит лейтенант Ловелл. Мы обнаружили Левиафана — координаты тридцать три точка девять три четыре на минус сто пятьдесят три точка четыре пять семь ноль. Преследуем, но он движется быстро и уходит вниз. Следите за обратным течением. Рекомендуем “District” идти по нашему следу, но не начинать, пока мы не поднимем его к вам.Пока он говорил, я дал ход двигателям и повёл Agincourt за ускользающей тенью, вниз, в бездну. Двенадцать узлов. Двенадцать и два. Двенадцать и четыре. Agincourt сначала ползла, потом шла, а затем рванула во весь ход — в погоню за чудовищем.

***

Через несколько минут Ловелл снова спустился по люку.

— District на подходе.

— Идёт на скорости?

— Просто движется. Но не выйдет на открытую воду, пока мы не прижмём эту тварь туда, куда им нужно. Есть идеи?

Я помолчал и сказал:

— Видел записи с Tuscany?

— Отрывками.

— Ну, пилот привлёк внимание Левиафана, и тот погнался за ним прямо к поверхности.

— Но он выжил, да?

— Да, чудом, насколько я слышал. После этого он вообще отказался от глубоких погружений.

— И к чему ты ведёшь?

— К тому, что Agincourt быстрее, чем Tuscany. Если заставим тварь преследовать нас, сможем обогнать её и вывести District ей во фланг. Пара торпед по борту — и готово. У нас будет музейный экспонат весом в триста тысяч тонн.

Повисла тишина. А потом Ловелл задал худший из возможных вопросов:

— А если District не сможет ей ничего сделать? Ты видел, какого она размера.

— Ну… тогда нам придётся искать другой транспорт до дома.

***

Agincourt заполнила балластные цистерны и последовала за Левиафаном всё глубже в Тихий океан — туда, где солнечные лучи уже не достигают воды. Вскоре вокруг не осталось вообще ничего, кроме темноты. С этого момента лишь сонар — скромное сердце нашей лодки — указывал путь вперёд, иногда подталкиваемый могучими потоками, исходившими от самого чудовища.

Ловелл нарушил затянувшуюся тишину:

— Что дальше по плану?

— Сейчас? — ответил я. — Просто пытаюсь привлечь внимание этой твари. Чем ближе мы будем к District, когда она нас заметит, тем лучше. Но, похоже, мы зашли слишком глубоко. Слишком.

И это было правдой: по глубиномеру мы прошли отметку в пятнадцать тысяч футов. Нужно было выбираться.

— Пристегнись.

Он подчинился, заняв кресло позади меня, а я включил передние прожекторы и вжал рычаг ускорения.

— Что, чёрт возьми, ты делаешь?!

— Я же сказал — пытаюсь привлечь её внима… — я осёкся и сбросил тягу.

Свет прожекторов Agincourt разлился по бездне. И осветил пустоту.

— Где эта хрень? — выдохнул Ловелл.

Я выкрутил яркость света на максимум и остановил лодку.

— Не знаю.

Мы обшаривали воду взглядом — искали хоть малейшее движение, тень, след. Но не было ничего. Лишь тьма. И тишина. Я перевёл Agincourt в медленный ход, лучи прожекторов скользили по скалам и впадинам.Ничего. Чёрт… Если только…Я выключил свет.

— Эй, что ты творишь? Что случилось?

— Не может быть, чтобы нечто такого размера просто исчезло.

— Так куда оно делось?

Я стравил балласт, поднял нос лодки и дал полный вперёд.

— Оно никуда не делось. Оно знало о нас всё это время. Просто затащило нас в темноту, чтобы сбить с хвоста.

— Думаешь, такое чудовище боится, что его поймают?

— Его не ловят, Ловелл. Это мы — добыча.

Agincourt рванула вверх, насколько позволяли двигатели, но время работало против нас. Впереди над нами возникла гигантская тень, стремительно двигаясь наперерез — разница между сумерками и кромешной ночью.

— Шевелись! — крикнул я. — Попробуй связаться с District!

Ловелл отстегнулся и бросился к люку, вскарабкавшись по ступеням — и вскоре из командного отсека донеслось потрескивание радио.

— Алло, алло, District of Columbia, это Agincourt! Приём! Слышите нас?

Статические помехи пробивались даже до пилотной сферы. Масса Левиафана перекрывала сигнал.

— Продолжай вызывать сопровождение! Я попробую вырваться из-под него!

— Алло, алло, District of Columbia, это лейтенант Ловелл с Agincourt! Приём! Слышите нас?

Agincourt резко накренилась вправо, я дал ей полный ход. Семнадцать узлов. Семнадцать и три. Семнадцать и пять. Семнадцать и семь. Я поднял взгляд — тень Левиафана заслоняла всё морское дно. Но мы всё равно продолжали движение.

— Алло, алло, District of Columbia, это Agincourt! Приём! Вы нас слышите?

Снова лишь шипение эфира.Девятнадцать узлов. Девятнадцать и два. Девятнадцать и четыре. Agincourt уже двигалась быстрее, чем большинство судов, но тень над нами, казалось, не имела края — настолько огромным было тело Левиафана. Двадцать один узел.

— District of Columbia, это Agincourt! Приём! Ответьте!

Тишина.

Двадцать один и девять. Двадцать два и два. Я взглянул вверх. Тень расплывалась, но я различал чудовищный, чуждый лес её щупалец — они развевались, тянулись во все стороны, неподвижные, как сама бездна. Это походило на чёрную многолучевую звезду, увиденную сквозь искривлённое время и пространство. Но она начала отставать; Agincourt была быстрее. Двадцать три и пять.

— Алло, District of Columbia, это лейтенант Ловелл с Agincourt. Приём, слышите нас?

По-прежнему лишь треск эфира, но среди него начали прорываться едва различимые всплески звука — слабые, но ясные. Мы вырывались из зоны помех. И быстро. Двадцать пять узлов. Двадцать пять и три. Слишком быстро. Это напрягает.

— Алло, District of Columbia, это Agincourt. Приём! Слышите нас?

Я поднял взгляд, потом оглянулся через плечо. Двадцать пять и восемь. Двадцать пять и девять. Двадцать шесть узлов.

— Чёрт… — прошептал я. Левиафан вовсе не гнался за нами — он поднимался вверх. Я включил все прожекторы, дал полный ход и сбросил балласт. Мы начали подниматься.

— Ловелл!

— Что?! Что случилось?!

— Связь с кораблём есть?!

— Пока нет! А что?

— Левиафан не идёт за нами. Он поднимается.

— Так это же хорошо! District сможет ударить, как только он подойдёт!

— Он не подойдёт! Он всплывёт прямо под кораблём! Подлодка не сможет стрелять с такой дистанции!

Двадцать три узла. Мы потеряли скорость при наборе высоты. Двадцать три и одна.

— Боже мой… Господи, давай, давай же, двигайся! Быстрее, быстрее, чёрт возьми, вверх!

— Продолжай вызывать их! — крикнул я.

Двадцать пять и четыре. Двадцать пять и семь.

Масштабная тень Левиафана устремлялась вверх, туда, где вода становилась светлее; я видел, как его щупальца выстраиваются в единый поток, набирая ход.

— Алло, алло, District of Columbia, это Agincourt. Приём! Ответьте, ответьте!

Двадцать семь и три узла. Мы были уже на глубине около трёх тысяч футов; до расчётной глубины District оставалось меньше двух тысяч.

Agincourt продолжала подниматься. С каждой секундой вода светлела, стрелка давления падала, Левиафан, теперь уже мчавшийся выше и левее нас, приближался. И тут я понял окончательно — District of Columbia не имела ни малейшего шанса. Даже в нечестном бою. Это существо неудержимо.

— Алло, алло, District of Columbia, это Agincourt. Приём!

Пятнадцать сот футов до предельной глубины сопровождения.

— …ло… gincourt… это District… Columbia… слышим… приём… мы двига… — эфир зашипел снова, но голос всё же прорвался.

— Слушайте меня! — сказал Ловелл. — Слушайте внимательно! Энсин, повторяю: у нас нет Левиафана на хвосте. Повторяю, нет. Он прорвался между нами и идёт к координатам, которые я передавал ранее. Если вы там — немедленно отступайте. Приём! Уходите сейчас же!

Тысяча футов. Восемьсот. Семьсот пятьдесят.

— …связь прерывается… координаты… тридцать три точка… четыре на минус сто пятьдесят… точка четыре пять… ждём… посылку… подождите, ПОДОЖДИТЕ…

— District of Columbia, приём! Это лейтенант Ловелл с Agincourt. Вы на связи? Приём! Слыши…

ГГГГГГГРРРРРРРРРРРРРААААААААААААААААААААААУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХХ!!!!!

Сердце подпрыгнуло к горлу. Я узнал этот звук — рёв Левиафана — тот самый, что был на записях с Tuscany. Значит, чудовище больше не заботится о скрытности. А это могло означать только одно. Чёрт.

БУМ. БУМ. БУМ.

Ловелл спустился в пилотную сферу.

— Иисусе… Что это, чёрт побери, было?!

— Опоздали. Вот что. Мы, блядь, опоздали.

И хотя течение, созданное скоростью Agincourt, несло нас вперёд, я всё же остановил лодку. Остановил, чтобы видеть, что будет дальше. И зрелище было ужасным.

Перед нами раскинулась горбатая спина Левиафана, а его громадная пасть, заслонённая стеной клубящихся щупалец, принимала на себя серию торпедных залпов от подлодки сопровождения. District of Columbia выпустила целую очередь Mark 48 — торпеды вырвались из шахт и одна за другой рванулись вперёд, взрываясь волнами — БУМ! БУМ! БУМ!!

И на миг я подумал… может, этого хватит, если попадания точные? Может, получится хотя бы ранить это чудище, остановить его хоть ненадолго?...

Но зверь просто принял удары и продолжил движение. Через мгновение у субмарины остались лишь баллистические ракеты — оружие, не предназначенное для ближнего боя. District пыталась отступить, выкладываясь полностью, но подлодка класса Ohio — это махина длиной почти с два футбольных поля и весом около девятнадцати тысяч тонн из стали и заклёпок. Быстрая, но не настолько.

District of Columbia была обречена.

— Попробуй вызвать Dixon, Ловелл, — сказал я, и голос дрогнул. — District — всё.

В тот же миг последняя торпеда из арсенала Columbia вырвалась наружу, прошла сквозь воду, оставляя пузырящийся след, и врезалась в одно из щупалец. Взрыв прогремел могуче, но впустую.

А затем, после короткой паузы, Левиафан развернулся, и его щупальца заслонили последние лучи солнца, клубясь и смыкаясь вокруг корпуса District. И корабль исчез.

ГГГГГГГРРРРРРРРРРРРРАААААААААААААААААААААААУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХХ!!!!!

Чёрт.

Я уводил Agincourt прочь от этого пиршества на всей доступной скорости. Двадцать узлов. Двадцать и одна десятая. Двадцать и четыре.

— Алло, Dixon, приём? Это лейтенант Ловелл с Agincourt. Ответьте, приём!

Двадцать два узла.

— Алло, Dixon, алло, это Agincourt, приём! Просим эвакуацию, слышите?

Двадцать три. Позади нас я почувствовал дрожь, гул и гигантское смещение воды. Agincourt затряслась и пошла в крен. Я взглянул назад. Двадцать три и пять.

— Алло, Dixon, это Agincourt. Приём, слышите нас?

Двадцать три и шесть. Боже милостивый…

Левиафан закончил трапезу и разворачивался. Одни только его щупальца вызывали мощное встречное течение, а затем — Господи всемогущий — показалась она. Пасть. Огромная, чудовищная, немыслимо безмерная — зияющая бездна и рот одновременно. Что, во имя всех богов, это вообще за существо? Двадцать четыре и одна. Двадцать четыре и шесть.

— Agincourt, это Dixon. Принимаем ваш запрос на эвакуацию. Укажите курс.

Левиафан распахнул глаза, и Agincourt мгновенно погрузился в оранжевое сияние.

Чёрт.

— Ловелл!

— Dixon, подождите. Что?!

Двадцать шесть узлов.

— Отменяй эвакуацию.

— Что?! Почему?!

Двадцать шесть и три.

— Оно нас видит. Передай Dixon, чтобы уходили в безопасную зону. Мы попробуем оторваться от него и позже выйти на связь.

Двадцать шесть и восемь. Двадцать семь.

— Dixon, приём?

— Слышим вас отлично, Agincourt.

Двадцать семь и пять. Щупальца Левиафана выстроились в плотный веер, когда оно ринулось за нами. Боже, помоги. Пожалуйста, Господи, помоги нам. Двадцать семь и семь.

— Слушайте: мы идём на северо-запад на полной скорости. District of Columbia уничтожен. Мы…

Двадцать семь и девять. Двадцать восемь.

— Повторите, приём? Columbia уничтожена?!

— Подтверждаю! Левиафан уничтожил District of Columbia! Сейчас мы…

ГГГГГГГРРРРРРРРРРРРРААААААААААААААААААААААААААААУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХХ!!!!!

— Мать твою!.. — я вжал рычаг тяги до упора. Двигатели застонали от перегрузки, но держались.

Тридцать узлов. Тридцать и две десятых. Тридцать и три. Вода вокруг будто сама стекала в распахнутую глотку чудовища целыми озёрами. Давай, малышка. Давай. Давай, давай, давай!

— Agincourt, это Dixon Actual. Подтвердите уничтожение District of Columbia, приём.

Тридцать два узла.

— Так точно, сэр. Левиафан выдержал всё, что “District” успела выпустить по нему, сэр, а потом он просто… сожрал корабль.

ГГГГГГГРРРРРРРРРРРРРААААААААААААААААААААААААААУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХХ!!!!!

Тридцать две и пять. Тридцать две и девять.

— Мы засекли ваш маяк, Agincourt. Эсминцы движутся для спасения и вступления в бой.

Сердце у меня остановилось. Тридцать три узла.

— Ловелл!

— Знаю, знаю! Dixon, на связи?! Капитан Гилси! Не вступайте, сэр! Не вступайте! Клянусь вам, сэр, ничто, кроме, чёрт возьми, ядерного удара, не остановит эту тварь. Уведите эсминцы в безопасную зону, мы выйдем к вам!

— Отрицательно, Agincourt. Вы вывели цель на поверхность. Мы справимся сами. Джилси, конец связи.

Тридцать четыре узла и растёт.

— Dixon, приём! Ответьте!

ГГГГГГГРРРРРРРРРРРРРААААААААААААААААААААААААААУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХХ!!!!!

Agincourt летела как могла, но корпус гудел от перегрузки, всё дрожало, лодку трясло, а течение с силой било в лобовую сферу.

Тридцать четыре и семь. Тридцать пять. Давай, малышка. Давай, родная.

— Dixon, это Agincourt! Немедленно отступите, слышите?! Приём! Ответьте, чёрт возьми!

Левиафан приближался. Неважно, двигался ли он быстрее или просто втягивал в себя океан целиком — суть была одна: Agincourt проигрывала, несмотря на отчаянную борьбу. Это была гонка со временем. И с бездной. Гонка без надежды на победу. Тридцать шесть узлов. Тридцать шесть и одна.

— Dixon, это Agincourt! Ответьте, вы, мать вашу, безумцы! Отступите!!

ГГГГГГГРРРРРРРРРРРРРААААААААААААААААААААААААААУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХХ!!!!!

Все приборы звенели, стрелки дрожали, панели ходили ходуном, а перепонки в ушах вибрировали. Сверху я слышал, как Ловелл, взбешённый, орёт и колотит разводным ключом по пульту. Тридцать семь узлов. Тридцать семь и три.Чем ближе подбирался Левиафан, тем большей скорости требовалось просто чтобы остаться в живых. Это было как тянуться к краю пропасти, чувствуя, как гравитация затягивает тебя ниже. Одно неверное движение, малейшая ошибка — и всё.

Я увидел, как тень его пасти поползла по корпусу. Agincourt уже работала на пределе — тридцать девять узлов — и всё равно этого было недостаточно.

— Agincourt вызывает Dixon, Agincourt вызывает Dixon, не вступайте в бой. Повто…

Ловелл осёкся — в эфире снова зашипело. Масса Левиафана перекрыла сигнал. Мы ничего не могли сделать. Вода хлынула в пасть чудовища, и Agincourt пошёл вместе с ней — беспомощно, отчаянно, с ревущими на пределе двигателями, выжимая из себя последние силы, пока тьма не сомкнулась вокруг.

— Латнер? — произнёс он. — Мы…

БУУУУУУУУУУУУМ!!!!!

Взрыв — без сомнений, противоподлодочная ракета “корабль-корабль” — прошёл сквозь толщу воды и будто поджёг весь океан. Dixon прибыл.

БУУУУУМ!!!

Ещё один разрыв — и корпус Agincourt содрогнулся до самых заклёпок. Левиафан резко изменил курс и устремился к поверхности с дьявольской скоростью.

ГГГГГГГРРРРРРРРРРРРРААААААААААААААААААААААААААААУУУУУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХ!!!!!

Позади, не дальше чем в сотне ярдов, чувствовалась его чудовищная масса — подводная волна накрыла Agincourt, перевернула его вверх килем, а потом лодку снова швырнуло в обратный крен.

БУУУУМ!!! БУУУУМ!!

Взрывы приближались.

— Ловелл!! Они что, не знают, что мы здесь?!

БУУУМ!! БУУУМ!! БУУУМ!!

— Не знаю! Возможно, они потеряли наш маяк вместе с радиосигналом!

— Что это значит?!

БУУУМ!! БУУУМ!!! БУУУУМ!!!

— Это значит, что они думают, что мы, мать его, мертвы!!

— Можешь попробовать снова выйти на связь?!

— Не знаю! Я…

Вспышка света — и тут же:БУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУММММ!!!!!!!!

Последняя глубинная бомба ударила так, что волна прошла сквозь море, пробила измученный корпус Agincourt и врезалась прямо в кабину. Меня подбросило даже в ремнях. В ушах стоял сплошной звон, а лодку гнуло, крутило и будто било дрожью. Свет мигал, сирена выла, панели мигали красным. Я расстегнул ремни, поднялся, пошатываясь, и почти ползком добрался до пульта.

БУМ! БУМ! БУМ!

Разрывы звучали уже совсем рядом — или слух просто больше не мог различить расстояние. Всё будто плыло. Голова. Зрение. Я наугад тянулся к приборам — половина выведена из строя, другая выдавала ослепляющий сигнал тревоги. Чт… ч-что…?

— Ловелл! — услышал я собственный голос, глухой, словно из-под воды. — Ловелл, можешь… можешь связаться с “Dixon”? Ловелл?!

Пальцы скользили по пульту. Цифровые панели были тёмные. Я попытался запустить двигатели, но услышал только сухое щёлк-щёлк-щёлк из блока управления.

— Ловелл, ты тут?

Ггггггррррррррааааааааааауууууууууууууууууууууууууууууууууухххххххх!!!БУМ! БУМ! БУМ!

Я слышал не бой — я слышал только собственное сердце.

— Ловелл?

Постепенно шок стал уходить, уступая место куда более страшному чувству. Страху.

— Ловелл!

Я оторвался от пульта и бросился к лестнице люка. В лицо попала капля воды. Потом ещё одна. И ещё. Я начал карабкаться вверх.

БУУУУУМ!! БУУУУМ!! БУУУУМ!! ГГГГГГГРРРРРРРРРРРРААААААААААААААААААААААААААААУУУУУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХ!!!!!

Когда рука схватила верхнюю перекладину, ладонь соскользнула — всё было мокрое. Я сжал сильнее, подтянулся и выбрался в отсек управления под люком.

— Ловелл?

Ответа не было. Конечно, его не было. Ловелл сидел у дальней стены в неестественной позе — глаза закрыты, неподвижные, из правого уха тянулась тонкая струйка крови, стекала на плечо и смывалась тонким ручьём морской воды, просачивавшейся сквозь погнутый люк. Этот ручей превратился в поток. Потом — в несколько. Свет снова мигнул. Я подошёл к нему, опустившись на колени в холодную воду.

— Ловелл? Эй, приятель. Эй, ты слышишь меня?

БУУУУМ!! БУУУУМ!! БУУУУМ!!

Он едва слышно всхлипнул, но этот звук утонул в других — в рёве Чудовища — ГГГГГГГРРРРРРРРРРРРААААААААААААААААААААААААААААУУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХ!!!!! — и в куда более зловещем шуме: из нижних отсеков доносился стремительный плеск. Когда я заглянул вниз, вода уже поднималась внутри пилотской сферы — она шла вверх, к нам. В просвете люка сквозь толщу воды пробивался солнечный луч. Я схватил разводной ключ.

— Ловелл, мы у поверхности. Слышишь? Я вижу солнце. Оно прямо там, приятель. Мы выберемся. Просто держись, ладно?

Я поднялся ещё на две перекладины и ударил по люку. КЛАНГ. Крышка чуть прогнулась. Ещё удар. КЛАНГ. Ещё дюйм. Вода уже переливалась в отсек. Ловелл снова стонал.

— Держись, дружище, ладно? 

Ещё удар. КЛАНГ. БУУУУМ!! БУУУУМ!! БУУУУМ!!

Свет мигнул в последний раз и погас. Agincourt застонал, заскрипел и, наконец, начал умирать.

КЛАНГ.

— Ну же… пожалуйста, Господи. Пожалуйста, Боже.

КЛАНГ. Люк начал поддаваться. Луч солнца стал ярче. А вода снизу уже дошла до середины сапог Ловелла.

КЛАНГ. Я почувствовал, как что-то сдвинулось.

— Есть!

Я выбил в крышке отверстие — достаточно большое, чтобы просунуть руку. Но едва я это сделал, как вода хлынула внутрь вдвое сильнее, чем из нижних отсеков. Я обернулся, соскользнул с лестницы и отпрянул назад, когда потоки стали собираться в бурлящую лужу. Что за…?

Потом я поднял взгляд — и понял. Мы не у поверхности. Почти, но не там. Ещё футов сто до свободы. Сто футов — и целая вечность.

ГГГГГГГРРРРРРРРРРРРААААААААААААААААААААААААААААУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХ!!!!!

Вода прорвалась в отсек с обеих сторон и швырнула меня к стене, рядом с Ловеллом.

— АААХХХХХКККХХХХПППТТТХХХХ!!!

Океан бился в нас — волнами, потоками, ударами. Я задыхался, хватая воздух на доли секунд, но нашёл его руку и сжал. Он ответил — едва ощутимо, но крепко, обогнув пальцами мой кулак. Мы начали всплывать — медленно, вместе, к потолку.

— Прости, приятель. Прости… я правда пытался.

ГГГГГГГРРРРРРРРРРРРААААААААААААААААААААААААААААУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХ!!!!!

Больше я не слышал ни взрывов, ни залпов — только торжествующий рёв Левиафана, и гул заливающей всё воды, и собственное сбивчивое дыхание. Я прижался губами к потолку, выхватывая последние пузыри воздуха, чувствуя, как Ловелл уходит вниз, как вода обхватывает грудь, поднимается к лицу — всё.

Потом тень легла на остов Agincourt’а. Удар. Толчок. Поток, что сорвал нас в темноту. А потом…

ГГГГГГГРРРРРРРРРРРРААААААААААААААААААААААААААААУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУУХХХХХХХХХ!!!!!

***

ЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЗЗЗЗЗЗЗЗЗЗРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРРР!!! КЛАНГ!

— Они внутри!

Я открыл глаза. Всё болело. Я не понимал, где нахожусь. Не понимал, что происходит. Не понимал ничего. Слышал шаги, видел тень — и вдруг кто-то схватил меня за плечи и поднял. С меня хлынуло — целое ведро морской воды с волос, с лица, с рубахи.

— К-кккх… что…?

— Всё в порядке. Всё в порядке, лейтенант Латнер, верно? Эй. Сюда. Всё хорошо. Мы вытащим вас отсюда, слышите? Энсин, передай механику — есть выживший!

— Есть, сэр.

— Я не… я не понимаю, что…

— Всё хорошо.

— Ловелл.

— Что?

— Ловелл… он… я не… не помню. Я не могу… — я разрыдался. Жалко, с надрывом, всхлипывая и задыхаясь.

— Эй, эй. Всё хорошо. Всё хорошо. Кто-нибудь, помогите мне тут!

А потом — темнота стала сгущаться.

— Эй! Он уходит! Я теряю его! Я…

И всё снова почернело.

***

Я очнулся в больничной палате. Дольше суток метался в бреду, но когда разум прояснился, меня ввели в курс дела — и я, в свою очередь, рассказал всё, что помнил, для отчёта.Из того, что мне поведали: Dixon был уничтожен, погиб весь экипаж, вместе с кораблём сопровождения и, разумеется, District of Columbia тоже. Всего флот потерял более семисот человек. Хороших, храбрых людей… Среди них — лейтенант Дэвид Скотт Ловелл. Это был самый кровавый день в истории ВМФ США в мирное время. Но я узнал и кое-что ещё. Судя по следу удара на борту затонувшего Agincourt, после того как Левиафан расправился с Dixon, он ударил и нас — с такой силой, что выбросил лодку на поверхность. Там её и нашёл эсминец класса Arleigh Burke — Tecumseh — качающуюся в волнах, с сорванным люком.Флот, конечно, постарается скрыть всё это. Свалит гибель кораблей на неудачные учения или техническую аварию. Но я к этому руки не приложу. И уж тем более — к новым попыткам выследить то существо. Нет.

Эту историю нужно рассказать. Ради тех, кто погиб. Ради Ловелла. И ради вас. Как и пилот Tuscany до меня, я принял одно: то, что скрыто внизу, тревожить нельзя.Ни зверя. Ни его дом.Во имя самого Бога — не заходите далеко, в чёрную бездну дикого Тихого океана.

Ради всех нас.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевел Хаосит-затейник специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.