Хрусталик человеческого глаза, как всякая двояковыпуклая линза, по законам физики проецирует на сетчатку перевернутое изображение. Способность мозга к исправлению картинки, передаваемой глазом, требует опыта.

Сейчас известно, что в первые недели жизни младенцы не могут фокусировать зрение и выделять очертания предметов, так что «переворачивать» им, по сути, нечего. То есть поначалу ребенок не различает «верха» и «низа», а затем обучается воспринимать верх как направление «ко лбу», а низ — «ко рту», независимо от того, на какие части сетчатки падают изображения предметов, находящихся сверху или снизу от него.

Подарен эрцгерцогу Леопольду V Тирольскому на рождение его сына Фердинанда в 1628 году сестрой Леопольда, Марией Магдаленой, герцогиней Тосканской. Сделано в Италии, около 1575 года.

Повод к вызову – ребёнок 5 лет. Температура 38. Болеет 7 дней. Диагноз: «лихорадка неясного генеза (происхождения)? ОРВИ?» Госпитализирован в инфекционное отделение.

Ребёнок заболел поздно вечером 30 августа, когда находился вместе с мамой в гостях у бабушки. 31 августа бабушка вызвала педиатра на дом. Врач поставил диагноз – ОРВИ. Назначил противовирусные и жаропонижающие препараты и велел через три дня прийти на приём. Мама ребёнка в поликлинику не повела и на дом педиатра не вызывала.

– А зачем? Лечение же назначили. Температура после лекарств снижается.

Пробыв в гостях шесть дней, вернулись домой. Но мама не посчитала нужным идти в больницу. А вечером седьмого сентября мама вдруг осознала, что если у ребёнка температура 38,5 в течение недели, то надо показать его врачам. Во время осмотра ребёнка выявлено повышение температуры тела – 38,3, гиперемия зева. Жалобы на слабость, снижение аппетита. И всё. Ни кашля, ни насморка, ни расстройства мочеиспускания. Вполне возможно, что это ОРВИ, только за это время улучшение самочувствия должно наступить, а его нет. Но есть масса других заболеваний, при которых будут те же самые жалобы. И не всегда они проходят сами собой.

Увезла я ребёнка в инфекцию. Там будут выяснять причины лихорадки. Мама, когда собиралась, психовала, вещи в сумку с силой бросала, явно выражая своё раздражение болезнью и нежелание ехать в больницу.

Выводы? А нет их у меня. Кто-то любит больше ребёнка, а кто-то – личный комфорт. И это всё.

P.S. Заключительного диагноза я не знаю.

 Самое страшное в нашей работе – это смерть детей. Да и не только в работе. Вообще в жизни – это самое страшное. Бывает, смерть ожидаемая. Это когда человек неизлечимо болен, и на последней стадии заболевания все начинают ждать, кода же он умрёт. И медики, и родственники. Есть среди таких больных и дети. Только в этих случаях родители делают всё, чтобы продлить жизнь своих детей-инвалидов. И не нам их судить. Если смерть ожидаемая, то родители как бы готовы к этому. Но, к большому сожалению, бывает смерть внезапная.

Теперь скорую помощь вызывают на все трупы, даже на явные, например, с признаками разложения. Мы приезжаем и осматриваем. Я очень рада, что ни разу не попала на детский труп. Но мои коллеги рассказывали много разного. Чаще причиной смерти бывает несчастный случай: ДТП, утопление, случайное повешение, отравление, падение с высоты и другие причины. Но бывает смерть по неизвестной причине. Чаще это младенческая смерть.

Одной моей коллеге-фельдшеру пришлось за один месяц побывать на двух вызовах, где умерли совсем маленькие дети. Возраст 3 месяца. Эти дети даже родились в один день, а умерли с разницей в несколько дней. В первом случае мама утром увидела, что ребёнок не дышит. Потом мама говорила, что полчаса назад ребенок спокойно спал. Она проводила мужа на работу, подошла к кроватке и увидела посиневшего ребёночка. Она тут же вызвала скорую. Выехала врачебная бригада. Машина ехала со включенными спецсигналами. Коллеги потом рассказывали, что мама с бабушкой встретили бригаду у подъезда. На руках мамы было маленькое холодное тело. Они тут же впихнули ребенка в руки:

- Реанимируйте его! Пожалуйста, спасите!

Тело тут же забрали в салон автомобиля. Несмотря на внешние признаки того, что ребёнок умер окончательно, приступили к реанимационному пособию. Потом врач говорила, что если бы это был взрослый человек, то сняли бы изолинию и показали родственникам. Но здесь был очень маленький ребёнок, а кардиографов с такими маленькими электродами у нас нет. Зато было опасение, что произошла врачебная ошибка, и, если пытаться сначала снять кардиограмму, а потом уже принимать решение, много времени будет потеряно.

Реанимация была безуспешной. Бригада вернулась морально опустошённая.

Примерно через неделю та же фельдшер попала на труп другого трёхмесячного ребёнка. У тела уже было выраженное трупное окоченение. Вызов поступил около 11 часов утра. Мама уверяла, что ребёнок ещё недавно был жив. Мол, утром, как встали, они его проверяли. Так как он не плакал, то больше и не подходили к нему. А вечером у ребёнка со здоровьем не было проблем. Правда, у моей коллеги сложилось впечатление, что к ребёнку не подходили уже давно: выраженное трупное окоченение наступает через несколько часов (от 4-6 часов до 24-48 часов после смерти). Сутки, конечно, не прошли, но было ощущение, что к ребёнку утром не подходили совсем: ребёнок лежал в кроватке, а на лице и подушке были следы засохших рвотных масс.

Несколько лет назад одна из бригад ездила на констатацию трупа двухлетнего ребёнка. Жил ребёнок вместе с родителями в коллективном саду. У него не было прописки совсем, в поликлинике его ни разу не видели – родители не только не провели прикрепление к нашей поликлинике, они его, как из роддома забрали, так врачам больше не показывали. Рожала мама в Екатеринбурге, в том же городе и была прописана. Чем был болен ребёнок, неизвестно. Мама сказала, что утром встала и увидела, что ребёнок умер. Всё.

Вот такой у меня получился печальный рассказ.