Я работаю диспетчером службы 911 уже двенадцать лет, последние семь из которых – в ночную смену. После стольких лет кажется, что ты уже все слышал. Пьяницы, семейные ссоры, панические попытки подобрать слова после автомобильной аварии. Все это становится своего рода белым шумом, ритмом человеческого страдания, с которым ты учишься справляться, не позволяя ему влиять на тебя. Просто обязанность, работа. Это единственный способ сохранить рассудок.
Мой район – это раскинувшийся, сонный округ, который замирает после 10 вечера. В основном здесь живут домохозяйки и пенсионеры. Худшее, что обычно происходит в будние дни – это жалобы на шум или подростков, которые перебрали с алкоголем у костра. Для меня эта работа стала циклом кофеина, флуоресцентного света и низкого, постоянного гудения компьютерных серверов. Я выгорел. Глубоко, экзистенциально устал так, что сон не мог это исправить. Звонки были просто точками на экране, голосами, которые нужно было обработать и классифицировать. Я был живым коммутатором для худших дней других людей.
Первый звонок поступил во вторник, около трех месяцев назад. Было 2:47 утра. Самый мертвый час самой мертвой ночи. Линия загорелась на консоли, но не так, как обычно. Это был не звонок с мобильного телефона с GPS-сигналом и не звонок со стационарного телефона с зарегистрированным адресом, а необработанный сигнал, обозначенный как – незарегистрированный VOIP. Это не было чем-то неслыханным, но случалось редко. Я нажал на кнопку, чтобы ответить.
– 911, что у вас случилось?
Шумы. Густой, влажный звук, как будто слушаешь радио под водой. Он потрескивал и щелкал, и на его фоне я едва мог разобрать голос. Чей-то шепот.
– ...алло? Вы меня слышите?
Голос ребенка. Мальчика, как мне показалось. Возможно, семи или восьми лет. Он звучал так, как будто пытался говорить, не шевеля губами.
– Это 911, – повторил я, немного громче и четче. – Я вас едва слышу. Что у вас случилось?
Шумы усилились, почти заглушив его голос.
– ... он вернулся. Человек в маске вернулся.
Холодный и резкий озноб пробежал по спине. Профессиональный озноб, говорящий о том, что это реальность. Что это не шутка.
– Хорошо, сынок. Где ты? Скажи адрес.
– ...больно маме, – прошептал он, прерываемый рыданием. Помехи стали похожи на рой разъяренных насекомых. – Папа спит на полу... он не просыпается.
– Сынок, ты должен сказать мне, где ты находишься. Я не смогу послать помощь, если не узнаю, где ты.
Пальцы летали по клавиатуре, пытаясь найти след, но система выдавала ошибки. Никаких данных о местоположении. Никакой информации об абоненте. Ничего.
– Старый дом, – прошептал он, и голос его затих. – В конце дороги... пожалуйста...
После чего связь прервалась. Ни щелчка, ни повешения трубки. Просто все исчезло. В один момент была линия с помехами и ужасом, а в следующий лишь абсолютная тишина.
Даже без адреса упоминания – старый дом в конце дороги было достаточно. На западной окраине города есть длинная грунтовая дорога, которая теряется в лесу. А в конце ее стоит единственный дом. Большой заброшенный викторианский дом, который пустует с незапамятных времен. Это была местная легенда, место, где дети бросали друг другу вызов провести ночь.
Я отправил туда патрульную машину. Старший офицер, который служил в полиции еще до моего рождения, связался по радио примерно через пятнадцать минут. Его голос был ровным, с ноткой раздражения, которую обычно проявляют по отношению к новичкам и тем, кто тратит время зря.
– Диспетчер, это машина 12. Дом в безопасности. Признаков взлома нет. Дом забит досками словно бочка. Здесь никого нет. Судя по всему, уже лет пятьдесят.
– 10-4, машина 12, – ответил я, не выдав в голосе своего замешательства. – Вы уверены? Звонивший был ребенком. Он сказал, что на его семью напали.
– Послушайте, на крыльце слой пыли толщиной в дюйм. Доски на окнах серые и сгнившие. Если там кто-то и есть, то это призрак. Мы закрываем вызов. Скажите тому, кто играет в эти игры, чтобы прекращал.
Я зарегистрировал вызов как “ложный” и постарался забыть о нем. Просто шутка. Возможно, изощренная, с использованием какого-то устройства для изменения голоса и поддельного VOIP-номера. Современные дети... Я был слишком уставшим, чтобы беспокоиться об этом.
Через неделю, в 2:47 ночи, зазвонила та же линия.
Тот же шум. Тот же испуганный, шепчущий голос.
– ... он в доме. Я слышу, как он ходит.
На этот раз я почувствовал, как в желудке образовался ледяной комок.
– Сынок, это тот же звонящий, что и на прошлой неделе?
Сквозь шум помех я едва расслышал слабый женский крик. Высокий, тонкий и искаженный, как будто звук воспроизводился задом наперед.
– Я посылаю помощь, – сказал я напряженным голосом. – Оставайся на линии. Ты можешь спрятаться?
– ...в шкафу, – прошептал он. – Он поднимается по лестнице. Я слышу его шаги...
На этот раз я отправил две машины, сказав им, что это повторный вызов, возможна ситуация с заложниками. Мне не хотелось, чтобы они относились к этому легкомысленно. И они все сделали как надо. Окружили дом. Задействовали мегафон. Взломали входную дверь.
Результат был тот же. Пустой дом. Толстый слой пыли на всех поверхностях. Сгнившие половицы, отклеивающиеся обои, запах гниения и забытых вещей. Никаких следов. Никакого ребенка. Никакого человека в маске. Никаких признаков того, что в этом доме хоть кто-то жил в течение последних десятилетий.
На следующее утро начальник отвел меня в сторону. Он крупный, терпеливый человек с утомленным выражением лица, как у того, кто всё это видел уже дважды. Он сказал, чтобы я перестал думать об этом.
– Это сбой, – сказал босс, не глядя мне в глаза. – Какая-то перекрестная связь с другой юрисдикцией или повторяющееся электронное эхо. Не трать на это ресурсы округа. Если подобный звонок поступит снова, внеси его в журнал и займись чем-нибудь другим.
Но я не мог. Голос мальчика... он был слишком реальным. В нем слышался первобытный ужас. Такое невозможно подделать. Даже лучший актер в мире не сможет подделать голос ребенка, который думает, что его мать убивают в соседней комнате.
Звонки продолжали поступать. Каждый вторник, как по часам. В 2:47 утра. Каждый звонок был немного отличающимся фрагментом одной и той же ужасной головоломки.
– ...он сейчас бьет папу. Там... там так много крови...
– ...мама перестала кричать...
– ...он ищет меня. Я слышу, как он открывает двери...
Каждый раз я посылал машину. Каждый раз результат был одинаковым. Полицейские злились все больше. Я был “мальчиком, который кричал – волк”. Начальник вынес официальное предупреждение. Коллеги стали косо смотреть на меня, шептаться, когда я проходил мимо. Вероятно, они думали, что я схожу с ума. Может, так и было. У меня начались бессонницы. В выходные ночи я ложился и смотрел на часы, сердце колотилось, когда приближалось 2:47 утра. Тишина давила сильнее, чем звонки.
Я стал одержим. Днем, вместо того чтобы спать, я ходил в архив округа. Нужно было узнать, кому принадлежал этот дом. Документы пребывали в полном хаосе. Дом продавали и перепродавали, в разное время он принадлежал банкам и холдингам. Но я продолжал копаться в пыльных книгах и хрупких документах о праве собственности. Наконец я нашел то, что искал. Последнюю семью, которая действительно жила там. Документ от 1968 года. Милая, счастливая семья с мамой, папой и двумя детьми. Мальчиком и девочкой.
Но этого было недостаточно. И я начал проводить дни в подвале библиотеки, просматривая десятилетия местных газет на скрипучем, древнем микрофише. Затхлый, бумажный запах архивов постепенно заполнял все пространство моих легких. Я искал всё, что было связано с этим домом, с этой семьей. Неделями я ничего не находил. Только уведомления о налогах на недвижимость и списки отличников школы.
Статья из холодного осеннего утра 1975 года. Заголовок звучал мрачно: “Местная семья убита в результате предполагаемого ограбления.”
Кровь застыла в жилах. Я увеличил изображение, дрожащими руками настраивая фокус. Картинка была зернистой, черно-белой. На ней был тот самый дом. Те же крутые фронтоны, та же широкая веранда. Полицейские машины были беспорядочно припаркованы на заросшем газоне.
Сердце колотилось в груди, пока я читал статью. Муж, жена и их десятилетняя дочь были найдены мертвыми в своем доме. Причина смерти – многочисленные травмы. Статья была расплывчатой, в ней использовались такие выражения, как “травмы, нанесенные с применением грубой силы”. В полицейском отчете упоминался возможный злоумышленник, фигура, описанная только как высокий мужчина в какой-то бледной, безэмоциональной маске, которую сосед видел убегающей в лес.
Но последний абзац заставил затаить дыхание.
“Восьмилетний сын семьи, по-прежнему считается пропавшим без вести. Полиция нашла доказательства того, что он прятался в шкафу наверху во время нападения, но мальчик не был найден. Ведутся поиски по всему штату. Власти не исключают возможность того, что он был похищен нападавшим.”
Преступление так и не было раскрыто. Человек в маске не был найден. Мальчика больше никто не видел.
Опустившись в кресло, я вдруг почувствовал, что подвал библиотеки превратился в гробницу. Статический шум. Шепот. Шкаф. Человек в маске. Это не было шуткой. Это не было технической неполадкой. Я действительно слышал голос призрака?
Следующий день на работе был невыносим. В диспетчерский центр я вошел словно зомби. Гул серверов звучал как похоронный гимн. Я не мог больше это скрывать. Нужно было кому-то рассказать. Поймав начальника и одну из опытнейших диспетчеров, женщину, проработавшую здесь более тридцать лет, я затащил их в комнату отдыха.
И рассказал им все. О звонках, о времени, о пустом доме, о статье из микрофиши. Показал им распечатанную копию, размытое фото дома, заголовок. Я ожидал, что они сочтут меня сумасшедшим. Ожидал, что, в лучшем случае, предложат уйти в отпуск.
Они просто переглянулись. Взглядом, которого я никогда раньше не видел, взглядом мрачной, уставшей обреченности. Начальник тяжело и хрипло вздохнул, потер виски. Старшая диспетчерша просто смотрела на статью с бледным лицом.
– Так это снова началось, – сказала она, едва слышным шепотом.
– Что значит „снова началось“? – спросил я дрожащим голосом. – Что происходит?
Начальник тяжело опустился на стул.
– Парень, – он выглядел старым, словно ему перевалило за сотню лет. – Мы должны рассказать тебе кое-что, о человеке, которого ты заменил.
Далее последовала история о диспетчере, который работал на моем месте до меня. Это был хороший человек, умный, преданный своему делу. Примерно за год до того, как меня приняли на работу, он стал вести себя странно. Ему не давал покоя один конкретный адрес. Старый дом в конце улицы. Он постоянно посылал туда патрульные машины, настаивая, что там находится ребенок в беде. Патрульные всегда возвращались с пустыми руками. Он начал вытаскивать старые дела, проводил свои выходные в библиотеке. Погрузился в себя, стал параноиком. Утверждал, что слышит звонки, которые никто другой не слышит.
– Мы проверили журналы, – сказал босс, говоря тихо и серьезно. – Система так и не зарегистрировала звонки, о которых он говорил. Мы проверили аудиозаписи с его пульта. На них не было ничего, кроме тишины. Думали, что у него нервный срыв. Стресс от работы.
– Система... она не регистрирует и мои звонки. Они просто... появляются на экране, а потом исчезают. Их нет в истории звонков.
Старший диспетчер медленно кивнул.
– Мы знаем. Та же самая история. Он рассказывал нам о содержании звонков. Маленький мальчик. Человек в маске.
– Что с ним случилось? – прошептал я, хотя уже знал ответ.
– Однажды ночью, – продолжил начальник, не отрывая глаз от пола, – он принял звонок. Мы видели его на пульте, парень разговаривал, лицо его было мертвенно-бледным. Он печатал отчет, а потом резко остановился. Встал, схватил куртку с ключами и без единого слова вышел. Звонок все еще был активен, но никто из нас ничего не слышал. Мы видели только открытую линию.
– Он поехал к тому дому. На следующее утро его машину нашли припаркованной на дороге. Двигатель остыл. Двери были заперты. Он исчез.
В комнате воцарилась абсолютная тишина.
– Мы искали его, – сказала диспетчерша, и ее голос дрогнул. – Полиция провела тщательный поиск по всему лесу. Собаки, вертолеты, все, что только можно. Они обыскали дом от чердака до подвала. Но ничего не нашли. Ни следов борьбы. Ни отпечатков ног. Ни его самого. Он просто... пропал. Исчез с лица земли.
Я смотрел на них, пытаясь осознать то, что они мне рассказывали.
– Почему... почему вы меня не предупредили? – выдавил я.
– А как мы могли это сделать? – резко ответил начальник, и в его голосе слышалось раздражение, которое, очевидно, копилось в течение многих лет. – Эй, новичок, добро пожаловать на борт. Кстати, этот пульт, возможно, проклят, и последний парень, который сидел здесь, исчез. Не беспокойся об этом. Это ты хотел бы услышать? Ты бы подумал, что мы сумасшедшие. А мы считали, что тот парень сумасшедший. Пока ты не пришел сюда сегодня с той же гребаной историей
Он наклонился вперед, пристально глядя мне в глаза.
– Вот что ты будешь делать. В следующий раз, когда зазвонит эта линия, не отвечай. Если ответишь по ошибке, сразу же повесь трубку. Не разговаривай с ним. Не вступай в контакт. Прерви звонок и выключи линию. Это приказ. Ты меня понял?
В течение следующих нескольких недель я сам был словно призрак, выполняя свою работу на автопилоте. Каждый звук, каждое мерцание на экране заставляли вздрагивать. Я боялся вторничных ночей. Употреблял столько кофе, что чувствовал, как сердце бешено колотится в груди, только чтобы оставаться бдительным. Мне хотелось уволиться. Я думал просто уйти и никогда не возвращаться. Но куда уйти?
И вот, прошлой ночью это произошло.
Было 2:45 утра. Я смотрел на часы и пальцами, с белыми от напряжения костяшками, сжимал край стола. Минуты тянулись словно часы. 2:46. Во рту пересохло. Сердце стучало в ушах, как барабан. 2:47.
Незарегистрированный VOIP.
Ощущение было как от физического удара. Я отпрянул в кресле. Мое обучение, инстинкты, каждая клеточка тела кричали мне, чтобы я ответил. Ребенок был в беде. В этом и заключалась моя работа.
Но я вспомнил бледное, преследуемое кошмарами лицо моего начальника. Историю о человеке, который исчез.
Ты должен прервать звонок.
Я позволил ему звонить. Один раз. Второй. Мигающий индикатор на консоли словно обжигал мне сетчатку. Рука дрожала над кнопкой. Я не мог просто игнорировать звонок. Я должен был ответить. Должен был.
Шум был громким. Громче, чем когда-либо. Он был физически ощутим в моем ухе, как стена шума. И сквозь него доносился голос мальчика, на этот раз не шепчущий, а кричащий. Это был сырой, рваный звук чистой агонии и ужаса.
– ОН МЕНЯ НАШЕЛ! ОН МЕНЯ ПОЙМАЛ, ПОЖАЛУЙСТА! ОН ТАЩИТ МЕНЯ! ПОЖАЛУЙСТА, СЭР, НЕ ПОЗВОЛЯЙТЕ ЕМУ ЗАБРАТЬ МЕНЯ! ПОМОГИТЕ!
Слова пронзили мою профессиональную беспристрастность и проникли прямо в душу. Вот оно. Кульминация. Момент, когда мальчика забрали, повторяющийся вечно. Руки полетели к клавиатуре, чтобы отправить машину, чисто рефлекторное действие, рожденное годами тренировок.
Но я остановился. Пальцы застыли над клавишами.
Он исчез. Это уже произошло. Это…
Мальчик заливался слезами, его крики превращались в задыхающиеся, хриплые мольбы.
– Пожалуйста... вы обещали... вы сказали, что отправите помощь... не бросайте меня...
Слезы наполнили глаза. Я был диспетчером 911. Моя работа заключалась в том, чтобы отправлять помощь. Но я собирался сидеть здесь и слушать, как похищают или убивают ребенка, и бездействовать.
– Мне очень жаль, – прошептал я дрожащим голосом. – Мне, правда, очень жаль.
Рука потянулась к кнопке “Отключиться” на экране. Палец был в миллиметре от экрана. Вот и все. Выбор был сделан. Я решил спасти себя. Выбрал отпустить его.
И тут крики прекратились.
Это не было постепенное затихание. Это был резкий срез, словно кто-то нажал выключатель. Рев статического шума сменился низким, зловещим гудением. Линия оставалась открытой.
Сердце подскочило к горлу. Неужели я сделал это?
И тут в наушниках раздался новый звук.
Это был мужской голос. Шепот, такой же испуганный, как и у ребенка, но более взрослый, более хриплый. Он был искажен теми же подводными помехами, тем же роем электронных насекомых. Это был голос, пытавшийся пробиться через невозможное расстояние, через само время. И это был голос, который, как я чувствовал в глубине души, я должен был узнать по старой фотографии сотрудников в коридоре.
Шепот был слабым, но ужасающе четким.
Я замер, палец так и остался висеть над экраном.
Голос звучал хрипло, отчаянно, сломлено.
– ... он видит тебя. Через линию. Он смотрит прямо на тебя.
Холодный страх, такой абсолютный и глубокий, что казался самой смертью, охватил меня. Медленно, невольно, я поднял глаза от консоли, пересек темный диспетчерский центр и посмотрел на стеклянные окна, выходящие в ночь. Там не было ничего, кроме отражения моего собственного испуганного лица в стекле.
Шепот из наушника продолжил, последней, леденящей мольбой из места, где не было надежды.
– ... пожалуйста. Вытащи меня отсюда.
Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)
Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.
Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.
