Страх – наша защита от неизвестного. Страх может стать нашей опорой… а может лишить последних крох здравомыслия. Превратить нас в то, чего нужно бояться.

⠀

Главы: 1 • 2 • 3

Новые переводы в понедельник, среду и пятницу, заходите на огонек

~

– Вау, – просто сказал Дон, хрипло рассмеявшись. Несмотря на его деланное легкомыслие, я видела по покрасневшему лицу мужчины, что его потряс рассказ Вало. Дон, видимо, был человеком, привыкшим не допускать проявления эмоций и чувств, человеком своего поколения, поколения, которое заставляли подавлять страхи, тревогу и в принципе любые проявления слабости.

– У вас, ребята, самые специфические страхи, которые я… да я о таком даже не слышал, – добавил он, махнув перед группой листком с цифрой 4. – А что я? Я простой парень. Меня зовут Дон, и у меня никтофобия. Я боюсь темноты.

Должна признаться, меня удивило его признание. Страх темноты очень распространен, безусловно, но я никогда бы не подумала, что такой человек, как Дон, может испытывать нечто подобное. Полуобернувшись влево, я с нетерпением ждала его рассказа. Учитывая, как грубо он реагировал на фобии других участников, у него должно было быть припасено что-то интересное.

Дон скрестил крепкие руки на груди и опер их на внушительный живот, торчавший из-под белой рубашки-поло.

– Я с детства боюсь темноты, – начал он. – Для ребенка это нормально, знаю, но я не просто боялся. Я был от нее в ужасе.

Сесилия пожала плечами, поправила повязку на глазу и проговорила:

– Понимаю. Мне очень не нравится оставаться в темноте после случившегося.

Некоторые согласно кивнули. Страх темноты практически врожденный.

Дон пожал широкими плечами:

– Думаю, ты поймешь и то, что для меня все серьезнее. Для большинства детей проблема решается, если поставить ночник, но не в моем случае. Каждый вечер, когда солнце клонилось к закату, я включал в доме весь свет. Я не мог прийти с ночевкой к друзьям, не мог пойти в кино, черт, да я порой даже боялся закрыть глаза. – Он покачал опущенной головой, слабо улыбаясь. Мужчина выглядел почти смущенным.

– Нет смысла говорить, что родителей это с ума сводило. Мой старик все время твердил, что я трачу его деньги, что мы столько спускаем на электричество, что скоро останемся с голым задом. Теперь я понимаю, почему он так говорил, но тогда… в детстве я мог думать только о том, чтобы не остаться в темноте. Только о том, что там скрывается что-то, только и ждущее шанса, чтобы схватить меня, чтобы сожрать меня. – С последними словами Дон сжал руку в кулак.

– Родители никогда со мной не нянчились. Психологическая помощь и все это – не про мою семью. Поэтому несколько лет спустя, когда моя дурь все не думала проходить, отец решил взять дело в свои руки. – В голосе мужчины теперь сквозила торжественность, так ему не свойственная. – Он, ну, он схватил меня, вопящего и брыкающегося, бросил в шкаф, выключил свет и запер там… совсем одного. В темноте.

Алек испуганно отшатнулся, уткнувшись в спинку стула:

– Это ужасно, Дон.

Дон картинно пожал плечами, раскидывая руки, явно находя, что куда проще отвергнуть собственные чувства, чем признать боль, которую причинил ему отец.

– Ну он был тем, кем был, так уж у нас было устроено, – пренебрежительно ответил он, приглаживая седеющие редкие рыжие волосы. – Короче говоря, я просидел в этом шкафу несколько часов и все время плакал и кричал, пока не выдохся. И тогда просто сел, прижал ноги к груди и стал ждать, когда он выпустит меня. Несколько минут я провел в тишине, когда вдруг почувствовал, что… что я не один. Я ничего не видел, естественно, так что и не мог быть уверен, но я точно знал… если вы понимаете, о чем я. Я сидел на полу шкафа, оцепенев от страха, и твердил себе, что это мне просто кажется, пока… Пока что-то длинное и острое не поползло вверх по моей руке… Пока я не услышал быстрый, неглубокий всхрюк… Я снова начал кричать, умолял родителей выпустить меня… А потом он напал.

Томасин склонила голову, как птичка, на крохотном лице черными дорожкам засохла тушь.

– Ты имеешь в виду… ты это почувствовал? – спросила она.

Он медленно кивнул в ответ, позволяя ужасающему смыслу безмолвного подтверждения осесть в наших умах. Дискомфорт стал почти физически ощутим.

– Оно успело сильно расцарапать мне руку, прежде чем мать наконец выпустила меня, сжалившись. Я выскочил из чертового шкафа и захлопнул его изо всех сил. Я, э-э-э, я несколько дней не разговаривал после этого, – выдохнул Дон через сжатые зубы. – Конечно, мой старик настаивал, что я сам себя покалечил, чтобы выбраться. И я, я же ничего не мог видеть там… Может быть, это просто мозг издевался надо мной, заставил меня и правда сделать это с собой. Я не знал.

В любом случае с тех пор я не собирался рисковать. Я повзрослел, но страх никуда не делся, как бывает у большинства. Но на какое-то время он стал даже более контролируемым. Мне все еще приходилось спать при свете, но я не умирал от страха, как в детстве.

Рыжеволосый мужчина неловко ухмыльнулся, светло-зеленые глаза сощурились.

– Представьте себе такое, взрослый мужчина боится темноты… Ну и это не облегчило мне, э-э-э… романтические отношения, – признался он, и его и так румяные щеки покраснели еще больше. – В конце концов я встретил-таки девушку, которая смогла принять меня и мой странный страх, мы влюбились и быстро поженились. Ее звали Рейчел, и она была… ну, как говорится, светом моей жизни. С ней все было легко. Я все еще боялся, но… С ней рядом чувствовал себя в безопасности. Впервые в жизни я был счастлив. И, когда на нашу первую годовщину она предложила сходить в поход, я, естественно, согласился. Да, я боялся оказаться на улице в темноте, но она заверила, что будет полнолуние, что мы разведем костер, что у меня всегда будет фонарик под боком…

Дон закрыл руками пылающее лицо. На пальце у него блеснуло простое обручальное кольцо, так глубоко впившееся в плоть, будто он прибавил не один десяток килограмм с тех пор, как надел его. – Мне следовало остаться дома. Я должен был знать, что не выдержу в темноте.

Вало положил огромную ладонь на плечо Дона, но тот отшатнулся. Тиген выдохнула дымную струю прямо в центр нашего тесного круга.

– Не спеши, Дон, – мягко начала Эди, снова будто распространяя успокаивающую ауру. Дон отнял руки от лица.

Прошло несколько тягучих мгновений, и он продолжил:

– Когда мы поехали в тот кемпинг, пошел дождь, но Рейчел была так воодушевлена… Я не мог заставить себя попросить ее уйти. Крутился рядом с фонарем, стараясь скрыть беспокойство, и, если честно, неплохо себя чувствовал, ведь, когда закончился дождь, выглянула яркая луна. Мы выпили несколько кружек пива и отправились в палатку. Я чувствовал, что она… гордилась мной. Несколько часов спустя я проснулся. Один. Одному богу было известно, где Рейчел, так что я схватил фонарь и отправился в лес. Там снаружи… что-то было. Испугавшись, что Рейчел может заблудиться или пострадать, я углубился в лес, следуя за треском ломающихся сучьев и хрустом листьев, поводя фонариком взад и вперед. – Темп рассказа набирал обороты, Дон вертел головой, будто снова был в том лесу, будто снова искал жену в темноте.

– А потом лампочка фонарика стала мерцать… батарея садилась. – Дон натужно втянул воздух сквозь сжатые зубы. – В оставшемся тусклом свете я лихорадочно осматривался, вглядываясь в случайные вспышки… И наконец увидел его. Тварь из того шкафа. Существо из тьмы. Оно было чуть ниже меня ростом, очень тощий – пергаментная, покрытая редким слоем тонких белых волос, кожа натягивалась на его костях, как барабан. Я увидел его лицо… и не смог сразу осознать, что вижу, пока не услышал быстрое хрюканье, сопение… У него не было глаз, но чуть ниже того места, где могли бы быть глазницы, зияли две огромные ямы, глубокие и черные, с трещинами по краям… пара гигантских ноздрей. А там, где у людей располагается подбородок, в самом низу, разверзлась широкая щель рта, постоянно открытого, зияющего, истекающего слюной. Оно быстро перемещалось на двух ногах, но вот руки… не были человеческими. От локтя каждая рука превращалась в костяные выступы, покрытые острыми шипами.

Я вздрогнула, представив эту картину, плотнее запахиваясь в фланелевую рубаху, будто от рассказа в комнате стало холоднее.

Дон засунул руки в карманы шорт цвета хаки и отстраненно продолжил:

– Фонарик все-таки погас. Я поднял глаза к яркому ночному небу в поисках облегчения и с ужасом увидел, как звезда надо мной замерцала и… тоже погасла. Одна за другой, яркие точки в небе следовали ее примеру, пока внезапно не погасла и сама луна. Я остался в абсолютной удушающей темноте впервые после того случая с шкафом, но в этот раз все было намного, намного хуже. И тогда я услышал, как Рейчел закричала. Я помчался на ее голос, спотыкаясь о поваленные деревья, ветви хлестали меня по лицу… Наконец, я добрался до нее, выкрикнул ее имя… и в ответ услышал надрывный визг. В темноте было не разобрать, что происходит, но я мог слышать и позже собрал события воедино. Мерзкая тварь хрюкала… казалось, оно прижало Рейчел к земле. Одна из зазубренных конечностей пронзила ей плечо, пригвоздив к лесной подстилке. Я выхватил охотничий нож и вонзил лезвие прямо в источник хрюкающих звуков… существо завизжало, отпрянуло от Рейчел, заставив меня выпустить нож, оставшийся у него в спине. Я наклонился, поднял Рейчел на ноги и наполовину тащил ее, пока мы бежали через лес подальше от ужасного создания. Но хрюканье и фырканье неотступно преследовало нас, пока на краю леса не забрезжил свет… наш лагерь.

С лица Дона сошла краска, красные глаза болезненно сверкали на фоне бледной кожи.

– Мы кое-как вышли из леса на поляну, но вместо лагеря обнаружили пару ошеломленных незнакомых мужчин. Рейчел вывернулась из моих рук, упала на землю и на четвереньках поползла к незнакомцам, не касаясь земли левой рукой. Она… ее рука была почти оторвана в том месте, где существо вонзило в нее свой “клинок”.

Рейчел закричала незнакомцам… “Пожалуйста, помогите, он сумасшедший, он пытался убить меня”... – Дон задыхался, заливаясь слезами, наконец отдавшийся своей муке. – Она даже не смотрела на меня. Я безмерно благодарен, что она не погибла той ночью, но я безвозвратно потерял ее. Я знал, что видел, но был не в себе, и мои слова приняли за бред сумасшедшего. Какое-то время мне пришлось провести в психиатрической больнице. А когда надоело, я просто сказал им то, что они хотели слышать, и ушел своей дорогой. Годами я прокручивал ту ночь в голове. Неужели я правда сумасшедший? Неужели я причинил боль своей жене? Или то существо реально? Рейчел так и не смогла объяснить, что делала в лесу той ночью, она все настаивала, что я, наверное, преследовал ее, а потом ударил ножом. Моим охотничьим ножом, который я вонзил в спину той твари. И который так и не нашли.

Дон вздохнул, вытирая слезы тыльной стороной пухлой руки. Потер лоб пальцами, будто его разум устал снова пытаться решить загадку, мучившую его десятилетиями.

– Раньше я боялся темноты потому, что страшился неизвестности того, что приходит вместе с ней… – Он вздохнул, пожевывая нижнюю губу. – Теперь я знаю, что живет в темноте, но есть в ней кое-что, от чего я в куда большем ужасе, чем от той твари. Думаю, больше всего меня пугает то, что я не представляю, что могу сотворить в темноте. На что я способен.

То, что я не представляю, кто я есть в темноте.

~

Оригинал (с) hercreation

⠀

Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК

⠀

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Буэнос диас, уважаемые.

Уверен, что среди русскоязычных жителей Канады есть любители дикого (но симпатичного) туризма с палаткой. Вот и попрошу подсветить эту тему посильно.

Обычно у нас тут (в РФ) я привык приехать на автомобиле в любое устраивающее меня место, поставить палатку, организовать лагерь высокой культуры быта и приступить к моральному разложению и утилизации алкоголя. При этом приготовление пищи производится на газовой плите, а шашлыка - в складном мангале. Мусор, разумеется, собирается в пакет и выкидывается в реку в мусорку в ближайшем населённом пункте. В принципе, за такое, если не заехал в заповедник, разумеется, не стреляешь из огнестрела и не разводишь костра - у нас никто ничего не скажет.

Я, разумеется, понимаю, что остановиться таким образом внутри периметра чужого забора - нельзя. На возделанном поле тоже. Ну и ваще, если явно написано про прайвит проперти, лучше туда не лазать. Но у вас там дофигищща озёр, лесов и гор. Как в этих местностях обстоят дела с палаточничеством, если не обозначено явно, что "ол треспассерс вилл би шот"?

И второй вопрос. Предположим, любитель попрохладнее заехал в какой-нибудь Нуннавут, а там как-бы не очень много народу, как мы знаем. Предположим, его автомобиль поломался или застрял или ещё какая беда. В РФ в таких глухих местах считается хорошим тоном и обычной практикой остановиться и помочь человеку, вне зависимости от региона на его номерах. Я сам лично неоднократно помогал, мне помогали... разумеется, всё это бесплатно, пока не требуется явно оплачивать что-либо деньгами. Потому как сегодня ты помог, а завтра у тебя случилась херня и тебя выручают. Т.е. и топливом делился и едой и инструментом и буксировал и вытаскивал... ну и меня, ессесно тоже.

Как у вас там с этим обстоят дела? Принято ли взять поломашку на буксир и дотащить до цивилизации? Или может метнуться в райцентр за канистрой топлива\ремкомплектом для шин? Или человек человеку лупус эст?

Даже самые обыденные вещи могут стать воплощением кошмара. Ужасом, от которого не убежать, который не забыть. Могут лишить тебя будущего, жизни… Что может быть страшнее?

⠀

Главы: 1 • 2

Новые переводы в понедельник, среду и пятницу, заходите на огонек

~

От последних слов Томасин у меня в груди что-то болезненно сжалось, а ладони покрылись липким потом. Она пережила такую травму, что одно ее присутствие здесь, в группе поддержки, поражало. С другой стороны, Сесилии тоже сильно досталось от ее фобии, да и мне, откровенно говоря, поэтому несложно было предположить, что остальные участники – Дон, Вало, Тиген, Алек и Эди – хранят настолько же ужасные истории.

Двое прошли, осталось шестеро. И единственный вопрос…

– Кто следующий? – На этот Сесилия озвучила то, о чем думали, вероятно, все. Все, кроме того, чья сейчас была очередь. Кроме номера 3.

– Я. Я следующий.

Вало сидел, сгорбившись, опираясь предплечьями на массивные бедра, сцепив огромные руки.

Я взглянула на громадного мужчину – каким-то странным образом он умел сливаться с окружением, забирая все внимание только когда начинал говорить гулким баритоном. Вало было уже за тридцать, под два метра ростом, он сидел, горой возвышаясь, между худощавой Тиген и коротышкой Доном. Формально одет, намного более формально, чем мы все: белая рубашка на пуговицах, черные брюки, галстук с идеальным узлом.

– Я Вало, – объявил он, выпрямляясь на своем стульчике. Я вдруг испугалась, что он сейчас рухнет, раздавив хлипкую конструкцию. – У меня октофобия. Я боюсь цифры восемь.

– Ты поэтому попросил меня прочитать твой номер, ммм? – Тиген лениво выпустила изо рта клуб дыма, повернувшись к гиганту. Вяло усмехнулась и добавила: – А я-то подумала, что ты не умеешь читать.

Вало ответил натянутым смешком, темные глаза заволокла печаль:

– Я, хм, могу тебя заверить, что вполне прилично читаю… До того, как обзавелся фобией, я изучал высшую математику на одной из лучших программ аспирантуры в своей области.

– А теперь боишься числа? – недоверчиво переспросил Дон. Я бросила на него быстрый взгляд.

Вало слегка пожал плечами и постарался объяснить:

– Что ж, на самом деле я боюсь не самого числа, а… его формы.

Он поднял руку и медленно, через сопротивление, описал фигуру в воздухе: полукруг сверху, вниз по диагонали, полукруг снизу и вверх к началу.

– Хотите верьте, хотите нет, я изучал теорию чисел. – Его рука с глухим шлепком упала обратно на колено. – Теория чисел изначально включает в себя свойства и отношения целых положительных чисел, не дробей. Знаете, один, два, три, четыре… – Вало замялся и сухо сглотнул. – …и так далее.

Я подалась вперед, сжимая обрубок запястья правой рукой. Страх перед чем-то столь обыденным… ужасно.

– Что случилось, Вало?

Он несколько раз глубоко вздохнул: вдох, выдох, вдох, выдох. Я подумала, что у него, наверное, огромные легкие.

– Должен признаться, я слишком глубоко погрузился в свою работу, – ответил Вало, сверкнув застенчивой улыбкой. Поразительно белые зубы на фоне темной кожи. – В детстве я всегда любил числа… математика была моим любимым предметом. И вполне органично вышло, что и в университете я выбрал эту специальность. Я стал лучшим выпускником и подал документы в на докторскую степень в области теории чисел. День, когда я получил письмо о зачислении в ту престижную программу… был самым счастливым в моей жизни, – вспоминал Вало, глядя на свои дрожащие руки.

Его глубокий мягкий голос дрогнул, и мне показалось, что он готов заплакать.

– Через пару лет после окончания аспирантуры моя любовь к цифрам стала… она переросла в нечто большее. В навязчивую идею? Я любил все цифры, но больше всего почитал число восемь. Как-то, работая над диссертацией, я вдруг начал рисовать восьмерку. Нарисовал одну и просто… больше не останавливался. Обводил ее петли снова, снова и снова…

Вало замолчал, поглощенный беспокойными мыслями… но скоро встряхнул головой, и улыбка вернулась на его лицо.

– Ну суть вы уловили. Меня вдруг осенило понимание, что число восемь олицетворяет бесконечную природу Вселенной. Я был очарован восьмеркой. Я начал видеть ее… везде. В следах коньков изящной фигуристки на льду. В земляных червях, извивающихся на тротуаре после дождя. В рисунке гоночных машин, мчащихся по трассе. Даже в пластиковых петлях упаковки банок с содовой, которую пил каждый день. Цифра восемь и то, как часто я видел ее, стала для меня знаком… символом того, что красота жизни и любви никогда не кончается.

Гигант уронил голову на массивные руки.

– Хотел бы я знать тогда, насколько ошибался.

– Не торопись, Вало. Тебе станет лучше, если выговоришься, обещаю. – Томасин постаралась его подбодрить.

Вало поднял глаза и торжественно кивнул, соглашаясь.

– Я пытался представить свои… выводы научным руководителям. Думаю, излишне говорить, что они были не очень-то впечатлены. Я потратил все время, отведенное на исследования, на философские размышления об истинном значении числа восемь, на описание тайны, которую древние математики нашептывали в каждом движении и повороте петель этого числа… Мне велели сменить объект исследования. Я не смог смириться с этим. Я не остановился. Только все глубже и глубже уходил в свои изыскания, пока не перестал даже выполнять свои обязанности. Пропустил все сроки. Перестал посещать встречи. И в конце концов меня исключили из программы.

Вало потер бритую голову, вздохнув.

– Тогда это не выбило меня из колеи. Я погрузился в свое исследование. Видел восьмерки везде, куда бы ни посмотрел…в очках на лице незнакомца, буквах, в траектории, которую описывает солнце в течении года, в мазках на картинах, соединяющихся в священную форму… каждая встреча с этой фигурой приближала меня к бесконечному, к вечному. К Богу.

Он судорожно втянул воздух сквозь сжатые зубы, ослабил галстук. На темном широком лбу выступили бисеринки пота.

– Несколько дней подряд я не спал… Начал пить, чтобы уснуть хоть ненадолго, ведь каждый раз, закрывая глаза, видел только восьмерки, отпечатанные на веках. Довольно быстро это переросло в алкоголизм… И вот я уже дни напролет сидел в местном баре, распространяя священное слово о божественной фигуре – восьмерке – всем, кто хотел слушать. Если честно, желающих было не много, – заметил Вало, весело фыркнув от воспоминаний о странных временах. – Однажды я цедил пинту самого дешевого пива в баре – к тому моменту я почти обанкротился – и прижимал донышко стакана к стойке: один раз слева, один справа. Капли конденсата рисовали восьмерку, а я бесконечно водил пальцем по ее контуру. Рядом присел мужчина в черном пальто с капюшоном. Мы долго разговаривали, и я начал рассказывать ему о цифре восемь. Я рисовал число на столе, когда он впервые повернулся ко мне и показал свое лицо…

От воспоминая, массивная фигура Вало содрогнулась.

– Он был невероятно бледным, почти безликим. Маленький рот, окаймленный парой узких губ, едва заметных… Почти плоский нос… И глаза… глаза были хуже всего. Неестественно близко посаженные, почти касающиеся друг друга над тонкой переносицей. Я снова увидел это. Проследил контур… ф-форму восьмерки. – Он с трудом произнес это, орошая воздух туманом из брызг слюны, с которым “ф” удалось таки вытолкнуть наружу.

Вало замолчал, утер нижнюю губу рукавом идеально отглаженной рубашки. Формальность одежды так контрастировала сейчас с его поведением: мужчина вдруг превратился в поглощенную тревогой, заикающуюся версию самого себя. Когда он вошел в комнату, я и подумать не могла, что увижу его таким.

– Я первый признаю, что был тогда в стельку, но я знаю, что видел! – решительно заявил он, выставив руки в защитном жесте, будто ожидая, что группа сейчас на него накинется.

– Дорогой, не нужно оправдываться. Я верю тебе, – заверила его Эди. Я кивнула в знак согласия с ней, как и остальные члены группы. Все мы знали силу страха, необузданную ярость фобий. Они легко могут сыграть злую шутку с разумом, заставить видеть то, чего нет, или скорее превратить что-то безобидное в нечто катастрофически ужасное, в нечто, от чего нужно немедленно спасаться бегством.

После нашего единодушного порыва Вало заметно успокоился, плечи его расслабились, черты лица смягчились.

– Спасибо. В любом случае, я знаю, что видел. Восьмерка, проступающая в форме его глаз поразила меня ужасом, так разительно отличающимся от эйфории, которую я испытывал раньше. Такая реакция и смутила, и встревожила меня, но тогда все, о чем я мог думать, – это о необходимости немедленно выбраться оттуда. Я практически вылетел за дверь, оставив недопитое пиво, оставив карточку в баре… И больше никогда за ней не возвращался. Нужно было вызвать такси, но опьянение и паника отняли у меня возможность мыслить рационально. Я просто запрыгнул в свою машину и поехал домой знакомым маршрутом. До дома было совсем недалеко, и я даже не думал, что что-то может пойти не так, тем более, что на дороге почему-то не было ни одной машины. Но где-то на полпути маршрут стал… совсем незнакомым. Я вдруг выехал на перекресток четырех дорог, которого никогда раньше не видел, несмотря на то, что ездил одним и тем же путем каждый день… Помню, подумал тогда, что его построили совсем недавно, ведь не было ни светофоров, ни дорожных знаков, ничего.

Вало недоверчиво покачал головой.

– Я сбросил скорость и продолжил ехать… Успокаивал себя тем, что до дома рукой подать, еще пара минут и все… но там, где улица должна была вести прямо к моей двери, неожиданно появился поворот направо. Пьяный и рассерженный, я вывернул руль, а потом еще раз, внезапно осознав ненормальную кривизну дороги. Улица, какой я ее помнил, должна была быть прямой, но теперь приходилось постоянно поворачивать, чтобы не оказаться на обочине.

Вало все больше распалялся, безумно размахивая руками, повышая голос…

– А потом неведомым образом я снова вернулся на тот перекресток, но совсем с другой стороны! И я снова проехал через него, снова уперся в изгиб дороги, повернул теперь уже налево... Такого просто не должно было быть, это было зверски неправильно, но я был ужасно пьян, я хотел домой, меня подстегивала уверенность, что, если я просто войду в свою дверь и лягу в свою кровать, все снова будет в порядке. Поэтому я ехал и ехал, пока не оказался… у бара.

Тиген невольно ахнула, делая очередную затяжку, и дым поднялся белым облаком, пока она пыталась откашляться, хрипя.

После того, как Тиген затихла, Вало сам прочистил горло, кашлянув в сжатый кулак.

– Человек в капюшоне стоял снаружи и махал мне рукой. Паника накатила новой волной. Я вдавил в пол педаль газа, говоря себе, что на этот раз точно доберусь домой, что все будет нормально, что в этот раз все получится, но на самом деле ни капли в это не верил. И оказался прав. Я снова выехал к чертовому перекрестку. Проехал через него, поворот направо снова увел меня от обычного маршрута обратно к перекрестку, через него, затем налево и… опять к бару.

Мне понадобилось несколько раз преодолеть этот путь, чтобы понять, что еду я по восьмерке. По форме, которой поклонялся много лет, которую считал смыслом самой жизни. И она была… бесконечной. Но не бесконечной в радости и красоте, во что я всегда верил, а бесконечно ужасной монотонной ловушкой, которая вызывала у меня звериную панику, отчаянное желание вырваться на свободу, как у животного, запертого в клетке. Я ехал по ней снова и снова, снова и снова, как будто несколько часов.

В конце концов, меня покинуло желание жить. Если бы смерть означала побег из проклятой ловушки, я бы с радостью принял ее. Я прибавил скорость, петляя меж двумя полосами движения, пока не разогнался до почти 150 километров в час. А потом вывернул руль и под яростный визг шин свернул с дороги прямо в дерево.

– Я поражен, что ты сейчас сидишь с нами… – У Алека от удивления отвисла челюсть.

Вало цинично усмехнулся – резкий и грубый звук. От пылкого рассказа у него под мышками расплылись пятна пота.

– Я и правда умер. Но владельцы дома, чье дерево я протаранил, вызвали помощь и меня откачали. В итоге, получив множественные переломы и очень серьезную черепно-мозговую травму, я впал в кому… И даже когда очнулся некоторое время не реагировал на внешние раздражители. Меня каждый день навещала сестра, составляла компанию, заботилась. В конце концов я выздоровел. Не полностью, конечно…Иногда мне требуется помощь в вспоминании некоторых вещей, поэтому я переехал жить к сестре. Однажды она спросила, что я видел, когда был по ту сторону, когда был в коме, когда не реагировал на внешний мир…

В темных глазах гиганта блеснули слезы.

– Я сказал ей, что видел свет. Что был окружен любовью и теплом… Моя сестра – верующая женщина. Я сказал ей то, что она хотела услышать, потому что не выдержал бы, если бы правда разбила ей сердце. Я не мог рассказать ей о том, что действительно видел, о том, что, я знаю теперь, лежит за пределами этой жизни. На самом деле, когда я умер… я не видел ничего.

Мрачное признание Вало вызвало у него невольный смех:

– В некоторой степени я оказался прав насчет смысла жизни, вселенной и всего прочего. Это восьмерка – бесконечная, никогда не заканчивающаяся. Но, как и та ужасная дорога, она бесконечна лишь в своем однообразии, в своем ничтожестве и одиночестве. В своей темноте. А потом я узнал, что произошло после моего пробуждения. Когда я впервые открыл глаза на больничной койке. И это лишь усилило мою фобию. В то время, пока меня поглощало бесконечное ничто, темнота, в то время, когда я очнулся, но был все еще мертв, заперт внутри почти угасшего сознания… тогда я не смотрел на мир как обычные люди. Сестра рассказала, что вместо этого мои глаза… мои глаза быстро двигались, постоянно оглядывая комнату, раз за разом обводя… форму восьмерки.

Последнее Вало едва пробормотал, впившись ногтями в ладони и тихо роняя слезы.

– С тех пор тревога, паника и ужас навсегда заменили благоговение перед цифрой восемь. Я живу отшельником… Ни с кем не общаюсь и в основном нахожусь в своей комнате, потому что всякий раз при виде восьмерки снова падаю в непроглядную темноту. Моя сестра находит меня, иногда даже несколько часов спустя, и возвращает к реальности… Только тогда я понимаю, что беспрестанно рисовал глазами форму восьмерки…

Затерянный в бесконечном ничто, которое она символизирует.

~

Оригинал (с) hercreation

⠀

Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК

⠀

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Наташа поблагодарила водителя за поездку, раскрыла зонт и зашагала к своему любимому кафе с видом на Пушкинскую улицу. Вечер был тёмный. С неба моросило. На полпути она незаметно оглянулась и отметила в толпе высокого парня без зонта. Расстёгнутое пальто. Чёрный шарф. На тёмно-рыжих волосах блестели капельки воды.

Она сложила зонт, вошла в кафе, поднялась на второй этаж и заняла столик у окна в зале для некурящих. Заказала чашку кофе с корицей и достала из сумки номер «Космополитен». Ни в этом зале, ни в соседнем не было никого, кто проявлял бы к ней интерес. Принесли кофе.

Наташа расстегнула верхнюю пуговицу блузки, пшикнула на запястья из крошечного флакончика и погрузилась в чтение.

Из-за журнала послышался нарочито громкий звук. Кто-то шумно втягивал носом воздух. Она опустила «Космополитен». За её столиком сидел молодой человек в чёрном пальто и шарфе. Тёмно-рыжие волосы были ещё мокрыми после улицы.

- Не могу понять – из чего ваш афродизиак. – Пояснил незваный сосед, продолжая к чему-то принюхиваться. – Это вытяжка из желёз суккуба или вампира?

- Это «Пако Рабан», - невозмутимо улыбнулась Наташа, - в сочетании с моим природным запахом. Сядьте пожалуйста за другой столик. Я вас к себе не приглашала.

- Точно суккуб, - покачал головой рыжий, - у вампирских желёз был бы привкус металла. Меня, кстати, Олег зовут. И ваш афродизиак на меня не действует. Я невосприимчив к ворожбе, чарам, порче, приворотам, заговорам, наговорам и всем вашим ведьмовским штуковинам.

- Рада за вас. А теперь уходите.

- С удовольствием. Только верните, пожалуйста, фамильный медальон Эдуарда Сергеевича Терентьева, который вы у него украли. И можете читать свой «Космополитен» в гордом одиночестве.

Наташа отложила журнал в сторону и отпила из чашки.

- Кто вы такой?

- Я же представился. Меня зовут Олег. Фамилия - Краммер. С двумя «М».

- Из какой вы структуры?

- А. В этом смысле… Не из какой. Я частный подрядчик.

- Эдик вас нанял?

Олег кивнул.

- Наверное, рассказал жуткую историю, - предположила Наташа, - про ужасную злую ведьму, которая околдовала наивного доброго юношу Эдика сорока восьми лет. Жестоко поматросила его и бросила. Да ещё и отняла у бедняжки-миллионера последнее: прабабкин медальон из обычного железа.

Олег улыбнулся. Пару деталей и общий настрой нанимателя ведьма передала довольно точно. Наташа заметила улыбку и решила развить успех.

- Хотите услышать другую точку зрения? Я познакомилась с ним, потому что сначала он производил впечатление интересного и уверенного в себе мужчины. А на поверку оказался неуравновешенным ревнивым мальчишкой в теле пенсионера.

- Да, но ты занялась сексом с его телохранителем…

- Это была моя отдушина…

- …На кровати Эдика.

- Нас просто захлестнула страсть…

- …Когда Эдик в ней спал.

- Только для остроты ощущений!

- …А потом ты прочитала заклинание и у него выросли рога.

Наташа смущённо замолчала.

- В общем, я могу понять почему его самолюбие задето. - Подытожил Олег. – Мой заказ состоит из трёх пунктов. Первый: навредить тебе так, чтобы ты не смогла больше провернуть подобное ни с кем другим. Второй: избавить Эдика от костяных наростов на черепе. И третий – вернуть фамильный медальон. Думаю, что клиент останется доволен, даже если выполнить только последние два. Что скажешь?

Краммер чувствовал, что полностью владеет ситуацией. Центр города, вокруг люди. Он зажал её в угол, но при этом был достаточно вежлив, чтобы ведьма пошла навстречу.

Наташа некоторое время смотрела в чашку с кофе.

По Невскому проспекту промчалась пара мотоциклов без глушителей. За соседним столиком зазвенела о чашку ложечка.

Ведьма резко встала, завизжала и рывком дёрнула столешницу вверх. Остатки кофе, вместе с гущей оказались у Олега в рукаве. Блюдце покатилось по ковролину.

- Помогиииииииииите!!! Убивааааааааааааают!!! – Истошно вопила ведьма. К месту происшествия мчался коротко стриженый охранник в костюме и спешили двое официантов из кухни.

Олег оценил обстановку: перевёрнутый стол и забившаяся в угол, орущая девушка. В таких обстоятельствах он явно выглядит агрессором и пока он будет доказывать, что это не так – ведьмы и след простынет.

Он быстро обошёл опрокинутый стол, вынул из кармана пальто пару наручников и защёлкнул один браслет на своём запястье, а другой на запястье у Наташи. Та орала настолько увлечённо, что даже не заметила его приближения.

Когда наручники щёлкнули, она резко замолчала и вытаращила глаза.

- Это наручники из заговорённой стали. – Быстро прошептал Олег. – Если хочешь снять, то желаю удачи.

- Парень-парень-парень! Отойди от девушки! – Напряжённо потребовал подоспевший охранник.

- Без проблем. - Дипломатично ответил Краммер, рассудив, что чем дружелюбнее он будет себя вести, тем быстрее от них отстанут.

- Мальчики, вы извините нас пожалуйста, - вдруг заговорила Наташа и стеснительно заулыбалась, - мы просто немного заигрались и потеряли голову…

Официанты и охранник опустили взгляд на наручники. Обстановка моментально потеплела и разрядилась. Официанты подняли столик и поправили скатерть.

Повеселевший охранник уточнил есть ли у Олега ключи. Тот кивнул и их оставили в покое.

- Хрен с ними, с рогами, - сдался Олег, когда они вышли на улицу, и Наташа раскрыла зонт. С виду они напоминали жмущуюся друг к другу влюблённую парочку, - нужный состав я сам смогу приготовить, ингредиенты есть. Просто верни медальон и можешь катиться куда хочешь.

- Ой, какое щедрое предложение! – Усмехнулась Наташа. – Почти уломал, чёрт языкастый.

Олег насторожённо посмотрел на ведьму. Та ответила ему насмешливым взглядом.

- Ты ведь не сказал кто ты такой. Явно не маг. Во-первых, они не ходят поодиночке. Во-вторых, маг бы сделал так, чтобы в кафе нас никто не видел. Или обездвижил бы меня. Или переместил бы нас обоих в пустыню. Что угодно, только не наручники. Это какое-то совсем уж странное решение.

Олег спокойно смотрел перед собой.

- Но при этом, - продолжала Наташа, - ты явно многое знаешь о магии. Я могу спорить, что на самом деле медальон нужен тебе самому. Чихать ты хотел на Эдика и его проблемы. Угадала?

Краммер покачал головой.

- Не угадала. Эдику правда дорога эта вещь как семейная реликвия. И я действительно собираюсь ему эту вещь вернуть.

- Ага, - догадалась ведьма, - ты сказал «вещь», но не «артефакт».

- Да, я хочу воспользоваться медальоном в личных целях. Но это никак не мешает интересам заказчика.

- Эдику была нужна сердечная драма. Я учла его интересы и ему её обеспечила. Не забывая о своих интересах. Видишь: мы с тобой очень похожи.

Олег резко остановился и Наташе пришлось сделать тоже самое.

- Отдай медальон.

- Сними наручники.

- И даже не подумаю, - твёрдо сказал Краммер.

- Как знаешь, - пожала плечами ведьма, дважды щёлкнула кнопкой на рукоятке зонтика, и они резко взмыли в небо.

Браслет наручников рвал запястье, ледяной ветер бил в лицо, а в лёгкие было никак не набрать воздуху. Под ногами горел огнями подсветки город. Улицы становились с каждой секундой всё меньше. Олег с ужасом осознал, что между ним и землёй – огромное расстояние и единственное, что удерживает его от падения – это тонкий кусок металла, впившийся в запястье.

- Вниз! Вниз! Давай вниз! – Заорал он ведьме.

- Сними наручники!

- С ума сошла?! Здесь я их точно не сниму! Вниз давай!

- Ладно! Сам попросил…

И они также стремительно помчались вниз.

Они летели к земле и на секунду Олегу показалось, что ведьма всерьёз планирует его убить. Но в последний момент, когда до тротуара оставалось метра три, Наташа резко сменила направление, и они понеслись параллельно земле, пока не оказались на набережной. Там Наташа снизилась на Невой так, что Краммер оказался по самую макушку в ледяной воде и не снижая скорости понеслась над рекой.

Ошалевший, задыхающийся Олег попытался было орать, но быстро нахлебался воды. Он почти потерял сознание, когда наручники снова дернули его вверх и в себя он пришёл уже высоко над шпилем Адмиралтейства.

Вся одежда была насквозь мокрой. Мороз колол его сотней ножей. Больше так продолжаться не могло.

- Л-л-лад-дно…

- Что?!

- С-с-сним-му на-на-на-ручники. С-с-пусти нас на зем-млю.

Ведьма победно рассмеялась.

Зонт спустил их к основанию шпиля. Они встали на покатый сгиб из позолоченной жести. Олега трясло так, что он едва сохранял равновесие.

- М-м-м-ож-жешь выс-сушить? Клч-чом ведь не поп-паду. Ру-уки дрож-жат.

Наташа, закатила глаза. Затем положила зонтик на металл ручкой вверх и наступила каблуком на участок ткани, где не было спиц.

Она развела руки в стороны и зашептала заклинание. Через несколько секунд Олег почувствовал, что холод отступает. Ещё через несколько – его одежда и волосы были совершенно сухими.

- Премного благодарю, - склонил голову Краммер и пнул зонтик так, что он улетел с края кровли, а Наташа плюхнулась на зад и едва не покатилась вниз, но Олег придержал её за руку.

- Что…? – Жалобно раскрыла рот ведьма. Ей было больно и нестерпимо обидно.

- А вот ещё фокус, - сказал Олег, вытащил из кармана джинсов металлический ключ и швырнул его следом за зонтом.

- Что…? – Растерянно повторила Наташа, проводив его взглядом. На долю секунды Краммеру стало её почти жаль.

- Ты что наделал?! – Маленькие кулачки били его по груди и плечам. – Как мы теперь отсюда слезем?!

- Успокойся.

- Сам успокаивайся, дурак! Ты вообще уверен, что отсюда есть выход?

- Успокойся.

- Да не хочу я успокаиваться! Хватит это повторять! Я хочу вниз!

- Неприятное чувство, правда?

- Ты украла медальон, потому что знаешь, что можно его выгодно обменять. Но ты понятия не имеешь, как он работает. Верно?

Наташа молчала, поджав губы.

- С тех пор, как я лишился своих способностей - всё время удивляюсь магам и магическим существам. Пользуетесь всем и ни черта не знаете о том, как это работает. Совсем как обычные люди со своими гаджетами.

- Лишился способностей? – Удивилась Наташа. – Как это вышло?

- Я не помню. – Покачал головой Олег. – Кто-то убил моего учителя и выжег во мне магическое начало. Мне было восемнадцать. Никто до сих пор не знает, что именно произошло, и кто это сделал.

Олег устало смотрел на город. Наташа ошеломлённо молчала.

- И как же работает медальон? – Наконец нарушила молчание ведьма.

- Нужны сам медальон и простая человеческая кровь. Затем надо окропить кровью медальон. Двое людей должны одновременно положить на него руки и пожелать переместиться в одно и тоже место. Очень важно, чтобы желание совпадало и было совершенно искренним. Иначе нас может разбросать кусками по двум разным точкам в пространстве.

- Давай переместимся к моему зонтику, - предложила Наташа.

- Лучше к ключу от наручников. – Покачал головой Олег. - Там я заберу медальон, освобожу нас, и мы сможем разойтись.

Наташа поколебалась и в конце концов кивнула.

- Уверена?

- Да.

- Ты понимаешь, что всё должно быть по-честному?

- Да!

- …Иначе от нас останется только кровавая кашица.

- Да…

Краммер достал из внутреннего кармана перочинный нож и аккуратно уколол подушечку безымянного пальца. Ведьма достала из сумочки массивный кружок потускневшего от времени металла с небольшим углублением внутри.

Олег выдавил в углубление капельку крови. Наташа сжала медальон в ладони. Олег обхватил её руку своей.

Воздух вокруг заплясал, словно где-то рядом разгорелся огонь. У обоих закружилась голова и заложило в ушах. Наташа открыла глаза, осмотрелась и облегчённо выдохнула.

Они стояли на безлюдной дорожке Александровского сада.

- Нас не размололо в фарш…

- Да, - согласился Олег, - тебе всё-таки можно доверять.

Среди веток голого куста торчал зонтик. Внутри, между спицами тускло поблёскивал крошечный предмет.

Это был ключ от наручников.

- Как удачно совпало, - улыбнулся Олег.

- Да, - согласилась Наташа, - действительно удачно.

- А теперь, - медленно проговорил Краммер, - отдай мне пожалуйста медальон.

Ведьма посмотрела на медальон, который по-прежнему сжимала в руке и неохотно передала его Олегу.

Тот спрятал его в карман пальто. Вынул из зонтика ключ и освободил их. С Наташиного запястья браслет соскочил легко. Со своим Олегу пришлось помучаться, после полётов над городом его левое запястье распухло и пальцы почти не слушались. Краммер с тоской подумал, что опять придётся лечиться мазью провидицы Светланы. Действовала мазь безотказно и лечила всё, что угодно. Вот только состав был на редкость вонючим и кожу от него жгло огнём.

- Что ж, - сказала Наташа, освободившись, - это было познавательно и в чём-то, наверное, даже полезно.

Она шагнула к Олегу и крепко его обняла.

- Я желаю тебе удачи. Но мы с тобой скорее всего никогда больше не встретимся. Очень уж с тобой хлопотно.

- Хотелось бы верить… - усмехнулся Олег, обнимая её в ответ.

Наташа подхватила зонтик и торопливо зашагала по дорожке. В кармане она украдкой нащупала гладкую впадину медальона, который подменила на подделку, пока обнимала Олега.

Ведьма подняла зонтик, взмыла вверх и наконец-то перестала сдерживать торжествующую улыбку.

Олег проводил взглядом крошечную фигурку, затерявшуюся в пасмурном небе. Затем вынул из кармана настоящий медальон, который подменил на подкинутую Наташей подделку, когда обнимал её в ответ. Впадинка в центре была шершавой из-за высохшей крови.

- …Но верится почему-то с трудом. – Добавил он и, морщась от боли в запястье, зашагал прочь

Работал в Москве в одном могучем здании постройки конца 1940-х годов. Изначально в нём сидел секретный военный институт, ну а сейчас его наследники, которых стало несколько, и всякие присосавшиеся попильные конторы.

Когда я там работал, разные части здания изнутри выглядели по-разному - где-то крашеные краской ещё советские стены, дырявый линолеум и проводка по стенам, где-то дешёвый "евроремонт" с гипсокартоном и ламинатом, где-то модный керамогранит и стеклянные "опенспейсы". Всё в одном здании, причём дверь открываешь, а там за ней другая эпоха.

И вот как-то на нашем этаже начали замену напольного покрытия. Покрытием на тот был сильно уставший ламинат. Пришли рабочие, ободрали ламинат. Под ламинатом нашли фанеру. Фанеру тоже ободрали. Под фанерой обнаружился линолеум. Рабочие почесали голову, посоветовались с бригадиром, заказали ещё один самосвал для мусора и содрали линолеум. Под линолеумом нашёлся паркет "ёлочкой". Рабочие матюкнулись, заказали ещё два самосвала и начали снимать паркет. Паркет снимали дня два, он был положен на что-то типа битума и врос в стены. Выяснилось, что паркет лежит на листах оргалита, тоже налепленных на какое-то неведомое вещество. Когда вскрыли оргалит, под ним нашёлся ещё один паркет, ещё древнее и ушатаннее. Заказали ещё колонну камазов для вывоза мусора. Уровень пола к этому времени опустился сантиметров на 12. Мы ходя мимо  по руинам коридора периодически интересовались, скоро ли нащупают дно. Но тут кто-то из рабочих поковырял ещё немного вглубь и вдруг открыл сквозное отверстие на этаж ниже - в пространство над подвесным потолком.

Работа встала, ситуация накалилась, работающий на этаже офисный планктон интересовался на чём это все держится и можно ли по этому ходить, строители ответить внятно не могли, главный инженер приходил смотреть и ушёл в печали.

В итоге демонтаж остановили, всё застелили плёнкой, налили за выходные какой-то быстротвердеющей фигни, уложили керамогранит и быстро-быстро свалили пока вся эта дендрофекальная конструкция не рухнула вниз.

Получилось чистенько, аккуратненько. кто ремонта не застал и не подозревает, по чему он ходит.

Не знаю, найду ли я здесь освобождение или утону в пучине чужих кошмаров и трагедий, но я рада, что осталась, и я хочу поделиться. Осталось только дождаться…

⠀

Главы: 1

Новые переводы в понедельник, среду и пятницу, заходите на огонек

~

– Черт. – Тиген наконец нарушила затянувшееся молчание, последовавшее за печальным рассказом Сесилии. Она прикурила от окурка новую сигарету и положила ногу на ногу, демонстрируя угловатые колени. – Хорошо, что меня такое не трогает.

Сесилия ответила коротким смешком, одновременно передав им и глубокую печаль, и искреннюю признательность за возможность хоть немного сбросить груз с души.

– Спасибо, что поделилась, Сесилия. – Голос Вало был теплым и участливым, поразительно глубоким и раскатистым даже для такого исполинского мужчины.

Она просто кивнула в ответ, поток слез на лице женщины понемногу стал замедляться, а на лицо сама собой вползла легкая полуулыбка.

– Кто… следующий? – осторожно спросила я, заранее пугаясь возможности столкнуться с еще одной кошмарной историей, но в то же время жаждая приблизить свою очередь. Мне так нужно было хоть немного ослабить напряжение, получить хотя бы иллюзию контроля над своей жизнью, но приходилось ждать, пока остальные поделятся своими историями.

Молодая девушка лет двадцати слева от Сесилии – Томасин – разжала кулак, явив на свет маленький шарик, в который превратился ее листок. Она расправила его длинными, переношенными нарощенными ногтями и показала группе номер: 2.

– Думаю, я, – пискнула она, бросив листок на колени. – Хм, я Томасин.

Эди ободряюще улыбнулась юной участнице, и, хотя улыбка и не предназначалась мне, я сразу успокоилась.

– Не торопись, дорогая. Мы все здесь для того, чтобы поддержать тебя.

Томасин резко выдохнула, поерзала, устраиваясь в удобной позе: размяла шею, морщась от боли, потерла плечо…

– По моему виду вы, наверное, уже догадались, – начала она, указывая на свои волосы и макияж, – что я боюсь зеркал. Это называется катоптрофобия.

И внезапно ее нелепый внешний вид обрел смысл. Тональный крем пятнами, неровные косые стрелки на глазах. Всклокоченные волосы, отросшие иссиня-черные корни, резко контрастирующие с обесцвеченными патлами. Я почувствовала укол вины за то, что судила ее по внешности, совершенно не подозревая, как влияет на девушку фобия.

– Я всегда хотела быть красоткой, – вздохнула Томасин, вяло покачивая головой. – Когда была маленькой, я хотела стать принцессой, хотела стать моделью, хотела стать гребаной Барби. Вот только родилась с тьмой и уродством внутри. Я ненавидела смотреть в зеркало, но, как выросла, только этим и занималась. Смотрела в зеркало и мысленно себя препарировала. Плоская грудь. Черные тусклые безжизненные волосы. Огромный кривой нос. Маленькая жутенькая уродина, – издевалась она над собой насмешливым тоном, приправленным тревогой. Томасин несколько раз ткнула пальцем в воздух перед своим лицом, будто снова стояла в тот момент лицом к лицу со своим отражением.

– Ты красивая девушка, Томасин… – попыталась вмешаться Сесилия.

Томасин резко повернулась, уставившись прямо ей в лицо, и отрезала:

– Нет. Это не так.

На несколько мгновений в комнате повисла неловкая тишина. Затем Томасин продолжила:

– А вот моя старшая сестра… она была прекрасна. Высокая, с длинными ногами, копной светлых волос, с идеальной фигурой. Ей никогда не пришлось бы хотеть стать похожей на Барби. Она уже была Барби. И идеальность ее была не только внешней, нет. Она была безумно нежной, очень доброй. Я так сильно любила ее. Она была моим кумиром… Я мечтала стать такой же, как она.

Когда она покончила с собой, мой мир… рухнул. Мне не на кого больше было равняться. А что еще хуже, осознание того, что идеальный человек, которым я хотела стать, был таким несчастным, лишило меня последней надежды. Ну какие тогда были шансы у меня? – Капли слез выкатились из глаз Томасин, запутавшись в корке туши на нижних ресницах.

– Я так сочувствую твоей потере, Томасин, – робко пробормотала я. Это было самое малое, что я могла сделать.

Изящно промокнув глаза рукавом рубашки, девушка кивнула мне.

– Спасибо. Мне было тогда всего четырнадцать, а ей на пару лет больше. Мы жили в одной комнате… И однажды я нашла ее повесившейся в шкафу. После этого я возненавидела себя еще больше. Зачем жить мне, когда ее не стало? Я выкрасила волосы, рисовала себе ее лицо ее косметикой, пыталась скопировать ее… но я никогда не была настолько красивой. И все еще ненавидела зеркала. Но моя фобия появилась лишь спустя годы.

Томасин ненадолго замолчала.

– Это случилось, когда мне было двадцать. Я училась в университете, получала высокие оценки… даже встречалась с парнем, который на самом деле любил меня такой, какая я есть, понимаете? Думал, что… что я красивая, – вслух размышляла Томасин, глядя в никуда. – Он знал о моих проблемах с самооценкой, так желал мне помочь… говорил: “Я просто хотел бы, чтобы ты увидела себя моими глазами, Томасин…” А потом предложил одну идею.

Раздался тихий скрип – Алек поерзал на стуле, устраиваясь поудобнее.

– И что это была за идея? – спросил он.

Томасин скрестила лодыжки, одними пальцами касаясь потертого линолеума. Она была такой крошечной, что не могла полностью поставить ступни на пол.

– Ну, он… он периодически принимал галлюциногены, в качестве духовной практики или чего-то в этом роде.Он предложил нам вместе принять кислоту, чтобы я познала себя, увидела себя такой, какая есть на самом деле, ушла от образа, который все старалась натянуть и всегда терпела неудачу…

Я сомневалась, но он настоял. Я доверилась ему. Мы приняли, хм, таблетки, и какое-то время ничего не происходило. Я поняла, что под кайфом, только когда узоры на стене передо мной ожили… самые обычные линии, формы, трансформировались, обретали какой-то особый смысл. Я такого никогда раньше не испытывала. – Томасин пальцем рисовала перед собой изгибы одной ей известного узора. – Это было прекрасно… будто со мной без слов говорила сама Вселенная. Но потом узор на стене начал просто монотонно качаться, как маятник, бесконечно, как…

Томасин сделала долгий прерывистый вдох, собираясь с силами перед тем, как продолжить:

– Мой парень нашел меня на кровати. Он шел, а я видела след, тянущийся за ним… он поставил пластинку, лег рядом и обнял меня. Самый волшебный опыт в моей жизни, – выдохнула она, смежив глаза и наслаждаясь воспоминаниями.– А потом он… сказал, что теперь мне нужно пойти и посмотреть на себя в зеркало, – заикаясь, проговорила Томасин, тревожно сглотнув. – Сказал, что теперь я наконец-то увижу то, что видел он: красивую и совершенную, очищенную глубинную сущность, а не физическое тело. Я забеспокоилась, попыталась рассказать ему о своих сложных взаимоотношениях с зеркалами, но… он снова настоял. И я снова доверилась. Пошла в ванную, соединяясь с миром все глубже, как только касалась ногой земли. С каждым шагом испытывая чистый экстаз. Я не раз слышала истории про всякую чертовщину, что чудится в зеркалах под кайфом, поэтому была приятно удивлена, когда просто… увидела себя. Ничего странного, кроме пульсирующих зрачков… немного грубые черты лица, но ничего ужасного, – описывала Томасин. – Поначалу, по крайней мере.

Девушка на мгновение замолчала, и никто из нас не решался прервать гнетущую тишину. Только Тиген выпустила очередной клуб дыма.

Томасин спрятала лицо в ладонях.

– Я наконец-то почувствовала себя красивой. Я улыбалась, смеялась, прижалась к зеркалу ладошками… Счастливая, я впервые смотрела прямо себе в глаза. Пока они не перестали быть моими. Стали блестящими, желтыми, как отражающий свет кошачий зрачок. Оцепенев, я наблюдала, как отражение отделилось от меня, сжало кулак и с размаху ударило – бах-бах-бах – по зеркалу, безумно ухмыляясь. – Томасин запнулась.

Комок встал у меня в горле, когда я попыталась представить, какой ужас почувствовала бедная девушка.

– В тот момент я видела себя. Не себя… но себя, не знаю, как объяснить. Тогда я впервые увидела свое истинное “я”, – заикаясь, выдавила Томасин, сжав зубы, испачканные ярко-розовой помадой. – А потом… она заговорила со мной… издевалась надо мной хуже, чем я когда-либо могла. Называла меня скучной, уродливой, никчемной и каждое слово вбивала в зеркало ударом кулака. Надо мной что-то мелькнуло… Я посмотрела вверх и увидела нечто, раскачивающееся взад и вперед, взад и вперед… пару бледных ног. Я чуть с ума не сошла, когда поняла… кто это.

Отражение сказало, что мне никогда было не стать такой красивой, как она, как моя сестра… и поэтому я… я шипела ей свой яд в темноте, каждую ночь. Стоило свету погаснуть, и я начинала шептать, сея семена ненависти к себе в ее невинный разум, пока она… пока она… – Слезы душили Томасин. – Я попыталась закричать, сказать, что это не я, что я никогда не сказала бы ничего подобного своей любимой сестре, но изо рта не вырвалось ни звука. И тогда я вспомнила…

Вспомнила, как тихо рыдала моя сестра, когда уродливые и полные злобы слова выскользнули едва слышно из меня в темноту спальни… “ты ничто, ты ничего не стоишь, всем было бы лучше без тебя, хоть бы ты умерла…” – Черные слезы потоком лились по лицу Томасин.

Она утерлась рукавом, размазывая пятна косметики по ткани, и продолжила:

– В одном я все же была права: эта штука не была мной. Я просто стояла и смотрела, парализованная, неспособная позвать на помощь, неспособная издать и звука, как отражение начало яростно ковырять ноготь, пока он не поддался и не оторвался от ложа, сломавшись с оглушительным треском!

Я вздрогнула от резкого вскрика Томасин и от образа, живо вставшего у меня перед глазами.

– Меня вдруг пронзила такая боль, будто это из моего тела сейчас вырвали кусок. Я даже посмотрела на дрожащие руки, приклеенные к зеркалу, чтобы убедиться, что ногти все еще целы. – Девушка крепко обхватила указательный палец левой руки, будто пытаясь заглушить тупую ноющую боль.

В обезображенном черными потеками лице я видела, как страх приходит, вытесняя печаль, вытесняя боль. Как приходит ужас, от которого можно укрыться только полностью эмоционально отстранившись. Голос Томасин стал пустым и глухим:

– А затем мое отражение схватилось за сломанный ноготь и начало его раскачивать, пока он не поддался… я смотрела, как она начала его тянуть, и кожа над ним стала расслаиваться и рваться. Как она начала снимать ее медленным неспешным движением… Боль была просто адской, но стало еще хуже, когда она полностью содрала кожу с моего пальца. Неумолимая, она вся тянула и тянула, яростно обрывала руку, пока на ладони не раскрылась рана… она просунула пальцы глубоко внутрь, до самого сустава, а потом сдернула плоть, как перчатку с руки, – Томасин зажмурилась в ужасе.

Дон просто сказал: “Черт”. Это мнение поддержали все члены группы, даже Эди. Все мы семеро кивнули в унисон.

Лицо Томасин стало каменным, когда она продолжила:

– Но это не самое худшее. Самое ужасное то, что произошло потом. И что преследует меня по сей день…

– Что произошло, Томасин? – спросил Алек, нахмурившись от беспокойства за девушку.

– После того, как мое отражение сорвало с себя плоть, я ожидала увидеть кости человеческой руки, но… но все оказалось намного хуже. Вместо этого открылась другая рука. Бледная, болезненно-серая, полностью покрытая… чешуей. – Томасин заметно дрожала, положив руку на живот, будто пытаясь унять боль. – Она хлопнула своей новой ладонью по зеркалу – тонкому и хрупкому барьеру между нами – посмотрела на меня своими кошачьими глазами и сказала…

“Тебе никогда не быть красивой, потому что я – это ты. И однажды… Я перерасту тебя”.

Никто не произнес ни звука. Я поставила пятку на землю, успокаивая прыгающую ногу – мой давний нервный тик. Я даже и не заметила когда начала. Вало закрыл лицо гигантскими руками, лысая голова поблескивала в свете галогеновых ламп. Томасин несколько раз поверхностно вздохнула, торопясь закончить рассказ:

– Я наконец-то снова обрела контроль над своим телом, достаточный, чтобы суметь отшатнуться от зеркала, развернуться и выбежать из ванной. Мой парень очень беспокоился обо мне, пытался утешить, говорил, что просто случился неудачный приход. – Она тяжело вздохнула. – И сначала я даже почти поверила ему, но после того дня стала ужасно бояться зеркал, точнее, своего отражения. Ведь, когда я пришла домой и в ванной, встав перед умывальником, взглянула в зеркало… она была там. Мое отражение. Вцепившаяся зубами в лохмотья кожи на предплечье. Отрывающая длинную полоску. Обнажающая омерзительную чешую. Я накрыла зеркало полотенцем, но это не помогло. Каждый раз, когда где-нибудь я замечаю свое отражение, меня становится все меньше, а ее – больше. Каждую секунду каждого дня я чувствую как она растет… Мне всегда больно. Раньше я ненавидела зеркала, потому что ненавидела свою физическую оболочку… а теперь ужасно боюсь зеркал, потому что они показывают, кто я есть на самом деле. Кем мне суждено стать.

Томасин замолчала на мгновение.

– В моем доме больше нет зеркал. Я никогда не войду в чужой дом… даже если хозяева пообещают накрыть зеркала, я все еще буду знать, что она ждет по ту сторону. Даже если зеркало закрыто… – Она вздрогнула, крепко обхватив себя руками.

– Я все еще слышу, как она… колотит по стеклу.

~

Оригинал (с) hercreation

⠀

Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК

⠀

Вы можете поддержать проект и дальнейшее его развитие, за что мы будем вам благодарны

PayPal / Юмани /Патреон

⠀

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Вся жизнь я борюсь со своей фобией. Всю жизнь ее избегаю. Мне не помогла терапия, не помогли наркотики, быть может, поможет хотя бы это?

Новые переводы в понедельник, среду и пятницу, заходите на огонек

~

Сколько себя помню, я живу в страхе. На самом деле, страх – не совсем верное слово, чтобы выразить то, что я чувствую. Страх – это естественно. Это даже хорошо. Страх защищает нас, предостерегает от принятия глупых решений, от неприятностей, в которые мы бы обязательно вляпались без него. Страх помогает нам эволюционировать и эволюционирует вместе с нами, сохраняя наши жизни. Я боюсь змей, пауков, боюсь упасть с моста и разбиться насмерть… то есть вещей и ситуаций, которые представляют реальную настоящую угрозу.

Но вот фобия моя совершенно иррациональна и все же вызывает безумный ужас. Настолько сильный, что от одной только мысли о ней руки становятся липкими, во рту пересыхает, а сердце ускоряет ход. Настолько сильный, что при одном лишь виде ее мгновенно накатывает паническая атака, легкие горят от нехватки воздуха, и меня отчаянно тошнит до тех пор, пока желудок полностью не опустеет. Настолько, что, когда я вынуждена была противостоять ей, я… но об этом позже.

Сейчас не моя очередь делиться.

Годы и годы фобия управляла мной. Меня могут спровоцировать самые безобидные вещи, поэтому, несмотря на все усилия избегать даже намека, я все равно не могу предугадать, когда она вонзит в меня свои когти. Фобия захватила меня. Фобия терроризирует меня. Фобия контролирует меня.

Однажды я поняла, что настолько измучена, что записалась на семинар, обещавший предоставить инструменты для “излечения” от моей фобии, под руководством человека, сумевшего побороть свою собственную. Я подумала, что если уже пробовала терапию и наркотики, то с тем же успехом могу попробовать и это.

И вот так я и оказалась в помещении, похожем на класс воскресной школы, в пустующей церкви. В большой комнате, где не было ничего, если не считать круга из восьми складных стульев на протертом белом линолеуме.

И только надпись на школьной доске доказывала, что я не ошиблась адресом.

Добро пожаловать на мой мастер-класс! Я скоро присоединюсь к вам – вы не сразу должны узнать, кто я такой, это важно для процесса. Я твердо верю в целительную силу обсуждения именно истоков фобии и того, как она изменила ваши жизни. Сначала мы все поделимся своими историями как равные, а потом я продемонстрирую, как смог снова обрести контроль над жизнью.

Присаживайтесь и достаньте номер, приклеенный под сидением стула. В этом порядке мы будем делиться.

Я наугад выбрала место и села, немного обескураженная. Сложно сказать, когда конкретно появилась эта фобия. Кажется, что она просто всегда стояла за моим плечом. Но она все ж изменила ход моей жизни – заставила совершать поступки, о которых я сожалею каждое жалкое мгновение своего существования. Поэтому я все равно решила остаться. Под стулом обнаружился листок – номер 7.

Вскоре подтянулись другие участники.

***

Первой была Тиген – невозможно худая молодая женщина с провалившимися щеками. Только приземлившись на стул, она тут же извлекла из сумочки дорожную пепельницу и начала курить. И больше не останавливалась.

Затем появился Алек – судя по внешности, типичный отец семейства, симпатичный, практически неприметный мужчина, лет, вероятно, сорока. Он кивнул нам, поправил очки в толстой оправе и сел справа от меня через три стула.

Вало – огромный мужчина, способный как будто затмить солнце, очень аккуратно выглядящий, лысый и чисто выбритый, опустился на хлипкий стул рядом с Тиген. Он попросил женщину посмотреть его номер, заметно нервничая.

Рядом со мной выбрала место пожилая дама – на вид лет под девяносто – по имени Эди. Она напомнила мне бабушку своими седыми буклями и ниткой крупного жемчуга на шее. Одно ее присутствие успокаивало.

Томасин, наверное, самая молодая из нас, хихикнула, усаживаясь рядом с Алеком. На ее лице будто творил сам Дали – так неровно был нанесен макияж, а на обесцвеченных светлых волосах предательски светились темной полосой прилично отросшие корни.

Скрип белых теннисных туфель возвестил прибытие Дона – мужчины средних лет с изрядно поредевшей копной седеющих рыжих волос. Он сел слева от меня, продемонстрировав внушительное пивное пузо.

– Ого! – тут же заметил он. – Что стряслось с твоей рукой?

Я молча натянула рукав темно-зеленой фланелевой рубахи на культю левого запястья.

И, наконец, в комнату вошла Сесилия, поразительно красивая женщина с короткими черными волосами, будто светящейся темной кожей и с богато украшенной повязкой на правом глазу. Она нервно шагнула в круг, положив ладонь на сидение последнего стула, а затем села прямо напротив меня. И сорвала листок из-под сидения.

– Что ж, – сказала она, демонстрируя нам цифру 1, – похоже, я буду первой.

***

– Я, пожалуй, просто начну?..

Никто не произнес ни слова. Если среди нас и был организатор, он никак себя не выдал.

– Меня зовут Сесилия, и, эм, у меня хронометрофобия. – Она начала твердым и уверенным голосом, но, заметив недоумение лицах членов группы, быстро добавила: – Страх перед часами.

Дон, мужчина слева от меня, фыркнув, рассмеялся:

– Часы, серьезно?

Сесилия пронзила его стальным взглядом:

– Да, придурок. Часы. Еще будут комментарии?

Он покачал головой, лениво пожав плечами.

– Продолжай, дорогая, – мягко подтолкнула рассказчицу Эди.

– Благодарю, мэм. – Тон Сесилии теперь был диаметрально противоположным тому, что мы слышали мгновение назад.

Эди мило улыбнулась в ответ.

– Все началось с “мушек”. – Женщина, расслабившись, осела на стуле, и ее черная кожаная куртка сморщилась тут и там. – Крошечных пятнышек в моем поле зрения, маленьких ниточек и паутинок, плывущих повсюду, куда бы я ни посмотрела. Поначалу они были едва различимы… Я видела их, только сфокусировавшись на однотонной стене, но очень быстро они начали все больше мешать. Я подумала о том, что надо бы позвонить врачу, но счета сами себя не оплатят, так что пришлось это отложить. Я предположила, что это могло быть от контактной линзы или чего-то подобного. “Мушки” плавали только в правом глазу.

Она указала на свой глаз, точнее, на повязку, скрывающую его. Маленькую полоску ткани усыпали черные и белые блестящие камни, изящная цепочка петлями свисала вниз. Так странно красиво.

– В целом, я могла просто игнорировать их и продолжать заниматься своими делами, – вздохнула она, откидываясь на спинку и вытягивая ноги. – Но прошло всего пару недель с тех пор, как появились “мушки”, и все стало намного хуже. Я обедала с отцом, шутила, как и всегда, и вдруг… Даже не знаю, как это объяснить. Будто на правую сторону мира опустился черный занавес. Картинка, проецируемая моим правым глазом, просто вдруг… исчезла. отключилась. Стерлась.

Томасин – девушка с авангардным макияжем – ахнула:

– Что случилось?

– Папа отвез меня к врачу, и тот диагностировал отслоение сетчатки. – Сесилия повернулась налево, обращаясь к девушке. – По сути, слой клеток, выстилающий изнутри мое глазное яблоко, отклеился, как старые обои. Без него мозг не мог осмыслить то, что я видела, поэтому просто отключил правый глаз, будто его и не было вовсе. Меня нужно было немедленно оперировать, иначе все могло кончиться постоянной слепотой.

Сесилия взъерошила рукой короткие черные кудри на макушке и продолжила:

– Я пришла к врачу на следующий день. Глаз заморозили, вставили металлическую распорку и ввели внутрь небольшой пузырь газа. Сама процедура прошла довольно быстро и просто, хотя, не скрою, было безумно страшно, но основной проблемой стало восстановление. Чтобы пузырь оставался в нужном положении и сетчатка постепенно возвращалась на место, мне нужно было провести как минимум неделю, лежа лицом вниз.

– Прям все время? – недоверчиво перебила я.

– А-ага, – медленно протянула она. – Можно было вставать ненадолго, чтобы поесть или сходить в ванную, но и все на том.

Тиген стряхнула пепел в пластиковую пепельницу и тут сделала еще одну длинную затяжку.

– Боже, – выдохнула она, путая слово в клубах дыма. Слишком большой свитер спал с костлявого плеча, открыв ключицу и глубокую впадину за ней.

– Папа буквально спас меня, предложив пожить с ним на время реабилитации. Мы были с ним очень очень близки, особенно после того, как мамы не стало, – призналась Сесилия с грустью. – Первый день был просто ужасным. Все тело одеревенело, и боже мой, эта скука… Вы при всем желании не сможете такого представить. Папа развлекал меня как мог, но все же… никому не пожелаю. Я едва пережила второй день. А на третий… на третий день разверзся ад.

Я, как и некоторые члены группы, подалась вперед. Любопытство было почти осязаемым.

Впервые, с того момента как вошла в комнату, Сесилия разволновалась. Она раз за разом потирала ладони об облегающие джинсы.

– Итак… папа уложил меня спать на вторую ночь. Я заснула и проснулась утром, по крайней мере, думаю, что утром. В моей детской спальне теперь висели плотные шторы, поэтому точно сказать было нельзя. Телефон стоял на зарядке в другом конце комнаты. Я долго лежала одна, то ли ожидая, что снова усну, то ли, что отец вот-вот придет. Но он не приходил, а я не могла уснуть из-за… из-за тиканья.

Внезапная тишина повисла в воздухе. Сесилия не отрывала взгляда от собственных коленей, нервно ковыряя ногти. Никто не заставлял ее продолжать. Я знала – все мы знали – с чем она сейчас борется. Тревога, тошнота, абсолютный гнетущий ужас, хватающий тебя за горло от одной мысли о том, чего боишься больше всего…

– Там, эм, та… в моей комнате стояли часы, знаете, такие старые, громкие часы, – снова забормотала она, сквозь сжатые зубы. – В темноте невозможно было что-либо разглядеть, в доме стояла абсолютная тишина, и только непрекращающееся тиканье… только на этом я могла сосредоточиться. Тик-так. Тик-так. Снова и снова. – Она несколько раз громко топнула каблуком по полу, иллюстрируя свои слова. Глаза женщины испуганно расширились.

Сесилия взяла небольшую паузу, чтобы собраться с мыслями. Глубоко прерывисто вздохнула.

– Время шло, а звук становился все громче. Я позвала папу, но ответа не последовало. Тогда я решила, что сейчас, наверное, еще середина ночи и попыталась снова заснуть… но тиканье… проклятое тиканье насмехалось надо мной. Я лежала в одиночестве как будто часами, днями, даже годами, парализованная этим звуком. Сейчас это кажется дико иррациональным, даже глупым, но тогда я просто не могла пошевелиться из-за часов. Даже когда мне очень нужно было пойти в ванную, я все равно не смогла встать. Что-то в этом тиканье пугало меня так сильно, как никогда ничто не пугало. И я просто застыла.

А потом в один момент я поняла, что звук изменился. Как будто к нему примешалось что-то еще. Это больше не было простым “тик-так”, “тик-так” скорее начало звучать как…цок, цок, цок, цок. И этот звук доносился откуда-то сверху, совершенно синхронно с тиканьем часов, будто кто-то топал в комнате прямо надо мной. Но это были не человеческие шаги. Слишком чистым, слишком резким был этот “цок”. Не мягкий стук человеческой стопы.

Сесилия теперь вся дрожала.

– Боже, я вот как сейчас помню, как лежала там одна, испуганная и растерянная, и думала про себя, что эти звуки так похожи на… стук копыт. А потом оно начало двигаться. Все еще над головой, но уже немного дальше, немного тише. И я вздохнула с облегчением. Но спокойствие продлилось недолго. Уже секунду спустя звук вернулся, стал громче, намного громче, чем когда-либо, и стаккато из тиканья и цокота эхом разнеслось по всему дому, оглушая. ТИК-ТАК, ЦОК-ЦОК! И я осознала, что оно – что бы это ни было, – спускалось по лестнице.

– Боже, нет, – прохрипела Эди, прижимая изящную руку ко рту.

– А я просто лежала в своей детской постели, которую вся перепачкала, пропитанная мочой и холодным потом, окаменевшая, беспомощная, неспособная что-либо видеть, неспособная слышать что-либо, кроме этого цок, цок, цок, ЦОК вниз по лестнице, пунктиром рисующего путь твари, шаг за шагом приближавшейся ко мне… – Кулаки женщины раз за разом били по бедрам в идеальном ритме. – Оно топало по первому этажу дома, безжалостно выслеживая меня, пока, наконец, не добралось до моей комнаты. Дверь приоткрылась, впустив немного света через узкую щелку, но я все еще лежала в постели лицом вниз, а звук все приближался, громче и ближе с каждым шагом, пока, клянусь, он не начал исходить прямо изнутри меня, оглушительный, грохочущий, вибрирующий в моих ушах, в моем разуме. И тогда я поняла, что монстр был теперь рядом со мной. Я чувствовала его дыхание на своем плече… такое жаркое, почти как раскаленный пар.

Семь человек жадно ловили каждое слово Сесилии, в комнате царила полная тишина, не считая щелчков зажигалки Тиген, прикуривающей очередную сигарету.

Сесилия крепко зажмурила левый глаз, словно пытаясь изгнать мысленный образ того существа, отпечатанный на изнанке век:

– Я медленно повернула голову и… в луче света увидела нижнюю половину этой твари. Оно стояло на двух крепких ногах, покрытых густой шерстью. Монстр несколько раз поднял ногу и ударил раздвоенным копытом по полу ровно в такт часам. Тик-так. Цок-цок. В тот момент мне стало абсолютно все-равно, буду ли я жить или умру, только бы смерть положила конец ужасному звуку. Я скатилась с кровати и, как могла, заковыляла подальше от существа на онемевших слабых ногах, а зверь зарычал и бросился за мной, я… я слышала ЦОК, ЦОК, ЦОК, ЦОК, преследующий меня в темноте. Но мне удалось уйти от него… наверное, только чудом. Каким-то образом я смогла убежать и выскочить за дверь в ослепительный дневной свет, выжегший мою и без того поврежденную сетчатку. И звук прекратился… просто. – Сесилия щелкнула пальцами. – Все еще в ужасе, я бросилась в комнату отца и… Нашла его на полу. Мертвого.

Несколько пораженных вздохов вырвалось тут и там. Томасин в утешительном жесте положила ладонь на руку Сесилии.

– Он, эм… у папы случился инсульт, он упал и не смог позвать на помощь. – Слезы внезапно хлынули у Сесилии из глаз, нижняя губа задрожала. – Самое ужасное то, что это была медленная смерть. Он мог лежать так часами. – Сесилия изо всех сил старалась продолжить рассказ. Громко шмыгнула носом. – После этого развилась моя фобия. Так я полностью потеряла правый глаз, потому что боялась прийти к врачу и обнаружить там часы. – Она подняла повязку, демонстрируя нам молочно-белый правый глаз, резко контрастирующий с левым, теплого карего цвета. – Сетчатка полностью отслоилась, а из-за операции развилась катаракта. Сама я по этому поводу не страдаю, но предпочитаю скрывать глаз, потому что на меня все время пялятся с тех пор, как я набралась смелости выйти из дому. Я предпочла бы, чтобы люди видели то, что я могу контролировать.

Сесилия вернула повязку на место.

– По сей день я не переношу даже вида часов, а вот слышать их вообще не могу. Тиканье звучит так же оглушительно, как и в тот день в темноте три года назад. А со звуком приходит и воспоминание о том существе, и каждый раз я чувствую, как оно снова преследует меня. – Рассказ подходил к концу, и руки женщины теперь покоились на коленях. – А что еще хуже, тиканье часов приносит сокрушительные воспоминания о том, как мой отец умирал, лежа на полу. О каждой секунде мучений, в которую я не смогла помочь ему, о каждой секунде, которая могла бы спасти ему жизнь.

Думаю, это пугает меня больше всего.

~

Оригинал (с) hercreation

⠀

Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК

⠀

Поддержите проект и дальнейшее его развитие, за что мы будем вам благодарны

PayPal / Юмани /Патреон

⠀

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.