Давно не делилась с Вами игрушками, у меня были вынужденные каникулы, потом я слепила несколько новых мордах, и знатно наклсячила с силиконом для формочек, теперь жду новый. А пока решила попробовать совсем другие игрушки сделать, знакомьтесь лягух Фрогги

Сейчас еще подружку ему доделываю

Будут еще зайчик и несколько лесных духов, все что удалось с помощью косячного силикона добыть пока) 

Ну и история моего факапа - я брала силикон твердостью 10, и молды частенько приходили в негодность, и тут увидела его - силикон твердостью 40! Конечно в моем девочковом сознании возникла логическая цепочка: твёрже значит прочнее! Но оказалось, что я из этого силикона даже не все детали потом вытащить могу, отливки тоже не все смогла вытащить, потому что я их вытаскиваю обычно не до конца отвердевшими, так как удобно срезать лишнее, почистить что-то. 

Тут же надо ждать когда полностью затвердеет пластик, но работать с ним, увы, уже тяжело. Второй момент - в мягкий молд отлично вставляются глазки, они как бы прилипают. В твердом они еле держатся и съезжают в процессе - вытаскиваешь, а глаза смотрят в разные стороны. В общем скупой платит дважды) работает - не трогай)) это все про меня)) 

Лягух сделан из полимерной глины, глазки стекло, синтепон, стеклянный грануляцят, плюш со смешным названием «авокадо», хлопок для штанишек. 

Мои родители разводились очень долго - целых 15 лет. Это с момента как отец ушёл из семьи и до момента официального развода.

Отец ушёл, когда мне было 5 лет. Сказал маме:

- Нам необходимо пожить отдельно где-то с год и решить, сможем ли мы жить вместе, если да, то как именно. Или стоит расстаться окончательно. Но так, как сейчас, я жить дальше не хочу.

И ушёл, взяв с собой только личные вещи, которые уместились в рюкзак, да свои книги. Он даже гирю в 16 кг дома оставил. Я её потом на металлолом сдала. Вернулся через год "поговорить". На тот момент моему отцу было 40 лет. Маме моей сказал, что всё взвесил и решил - в семью он может вернуться, но она должна кое-что знать.

- За этот год, что мы жили порознь, пришёл к выводу, что все женщины легкодоступны. Поэтому, возможно, что я иногда буду тебе изменять. Я не хочу врать, поэтому заранее предупреждаю. Если ты согласна меня такого принять, я вернусь.

Но мама не согласилась. Она очень боялась измены с его стороны. Ах, если бы она знала, что другой мужчина, с кем она на много лет свяжет свою жизнь, будет большим любителем женщин!

Всё это я знаю с её слов. Нет. Она это рассказывала не мне. Делилась с подругами, а я была рядом. Мало кто учитывает присутствие маленьких детей, у которых тоже есть уши.

Ещё через год мой отец стал жить с другой женщиной. Проживал с ней до конца своих дней. В изменах замечен не был. Если что и было, то никто об этом не знает.

Когда мне было 20 лет, домой позвонил отец и попросил:

- Поговори, пожалуйста, с мамой. Не будет ли она возражать, если мы разведёмся?

Сам почему то поговорить с ней не решился. Мама не возражала. Договаривались о встрече через меня. В ЗАГСе заявление на развод приняли, но велели подумать ещё 3 месяца. "Вдруг вы передумаете?" Мама очень веселилась по этому поводу:

- 15 лет жили порознь, а тут вдруг передумали.

Но правила для всех одни. Через три месяца родители не передумали и оформили развод официально.

Вот так. От ухода до развода прошло 15 лет. Все эти годы они практически не общались. Мама иногда звонила отцу, чтобы пожаловаться на меня, когда "не могла со мной справиться". Несколько раз виделись - по пальцам пересчитать. И всё. Оба друг на друга обижались, пока папа не умер. А на что - мне не известно. Отцу на момент смерти было 86 лет.

Я нахожусь на этом ресурсе несколько месяцев и хотел бы поделиться своим впечатлением.Если честно, я в восторге. Тут реально собрались интересные, спокойные люди. Здесь чувствуешь себя умиротворенно и расслабленно. Да, тут нет кучи комментариев и тысяч плюсиков, но неужели это важно? Как по мне, это такое место, где почти нет хамства, суеты и глупых, нелепых, однотипных комментариев.Каждый пост, каждый ответ здесь становится желанным и важным. Недавно, признаюсь, я попробовал другую площадку, и знаете что? Это как будто тебя окунули в грязь. Нет уж, я точно решил остаться тут. И хотелось бы передать слова благодарности владельцам этого ресурса, модераторам и, конечно, участникам.

Ингредиенты:

Говядина (отварная) — 300 г

Огурец маринованный — 100 г (Огурчики должны быть крепкие, хрустящие, пикантные.)

Горошек зеленый — 150 г

Укроп — 20 г

Масло растительное — 3 ст. л.

Соль — по вкусу

Перец черный — по вкусу

Приготовление:

Говядину предварительно отварить в подсоленной воде, с лавровым листом и горошинами перца. Дать остыть, не вынимая из бульона.

Холодную говядину нарезать на брусочки.

Маринованные огурчики нарезать соломкой.

Нарезанное мясо выложить в глубокую миску.

Добавить к нему огурчики.

И зеленый горошек, предварительно отцеженный от жидкости.

Приправить салат солью и черным молотым перцем, добавить мелко нарезанный укроп.

Заправить маслом, перемешать и убрать в холодильник, чтобы салат немного настоялся.

Приятного аппетита.

Планетарная туманность IC 3568, неофициально известная как "Кусочек лимона", расположена в созвездии Жирафа на расстоянии примерно 4 500 световых лет от Земли. Это довольно молодая — по космическим меркам — туманность диаметром всего около 0,4 светового года.

IC 3568 — продукт гибели солнцеподобной звезды, которая, исчерпав запас термоядерного топлива, сбросила свои внешние слои в окружающее пространство. Обнаженное горячее ядро испускает мощное ультрафиолетовое излучение, которое заставляет выброшенный газ светиться.

IC 3568 известна своей почти идеальной сферической симметрией — очень редким для планетарных туманностей явлением. Большинство таких объектов имеют сложные, асимметричные формы, но здесь оболочка удивительно гладкая и равномерная, действительно напоминающая дольку лимона.

В центре туманности находится горячий белый карлик — остаток звезды, некогда похожей на Солнце. Газовая оболочка будет продолжать рассеиваться в межзвездном пространстве, а ядро — постепенно остывать и тускнеть.

Изображение было получено космическим телескопом NASA/ESA "Хаббл" 17 декабря 1997 года.

Было это, как молва людская бает, в 70 гг. прошлого уже века.

Есть в Ташкенте такой район - в народе зовется Переушка, потому как рядом был винокуренный завод, основанный купцом Переушиным аж в 1867 году. Как его только не называли - шанхай, нью-йорк, пьяный двор и иже с ним. Ну да вернемся к нашей истории.

Жил в этом райончике в своем доме старый еврей. И вот однажды надумал он дом продать. Что его заставило - нужда ли или другие обстоятельства, уже неизвестно. Сказано - сделано. Начал он покупателей искать. Вот только цену несусветную за дом заломил. И приходили покупатели, и бежали, услышав цену такую.Да только вот один заинтересовался и спрашивает:

-А что, дядя Изя (примерно), есть ли секрет какой у тебя в доме или тайник там имеешь, про который забыл? Почто цена-то такая конская?

-А идем, мил человек, покажу. Есть секрет, да еще какой!

И вот проходят они на кухню, подходят к водопроводному крану.

-Смотри же! - говорит дядя Изя и отворачивает холодную воду. И - о чудо! - полилось вино красное вместо воды.

-Дивись же еще! - изрек дядя Изя снова и отвернул кран горячей воды. А там коньяк благородный полился. И удивился сильно покупатель, и спрашивает:

-А как же такое возможно, что такие напитки из крана льются? Никак прям с завода труба идет?

-Да, прям с завода - ответствовал дядя Изя. - Подсуетился я в свое время и трубу оттуда домой провел.

И ударили они по рукам, и сотворилась сделка купли-продажи недвижимого имущества. И довольные были оба, и пир устроили там же на кухне.

На этом можно было бы закончить, но у этой истории есть продолжение. Дядя Изя, скорее всего, благополучно свалил в Израиль, а вот покупатель...

Покупатель через месяц обнаружил, что иссяк волшебный источник. И с горя не придумал ничего лучше, как разобрать в кухне стенку за волшебным краном. И узрел он там две небольшие бочки с вином и коньяком, а трубы не было.

Тут и истории конец, а кто прочел все - молодец😁

P.S. Байку эту слышал еще в юности, так что в деталях может отличаться.

P.P.S. На заднем плане фотоснимка - Греко-римский католический костел святейшего сердца Иисуса, тогда еще разрушенный. Сейчас уже восстановлен.

Бывают такие вызовы, после которых хотелось уволиться. Вот прямо в ту же минуту, как вышел с адреса. Потом про такие случаи, не то что написать, а просто рассказать тяжело. Этот был один из них.

В тот день я работала одна до восьми вечера. Людей катастрофически не хватало, поэтому иногда приходилось работать без помощников. Это согласно приказам министерства здравоохранения линейная бригада должна состоять из двух медиков, а если фельдшер работает один, то бригада должна называться фельдшерско-транспортировочной. Такой бригаде должны давать только лёгкие перевозки в стационар и простые вызовы типа "температура" или "боль в животе". Должны да не обязаны. На практике таким бригадам дают такие же вызовы, как и всем остальным. Но, чтобы не возникало проблем с проверяющими, в программу в интернете (АДИС) "забивают" повод к вызову попроще. Например, вместо "боль в груди" можно ввести в программу "боль в боку, спине", а вместо "судороги" написать "человеку плохо, причина неизвестна". И вот это уже не третья очередь, а пятая и можно посылать одного фельдшера. А если ДТП или ножевое ранение и нет свободных бригад, то естественно, едет первая освободившаяся бригада. Это даже не обсуждается (с моей очки зрения вполне обоснованно).

И вот в шестом часу вечера передают мне по рации вызов: "Женщине плохо. Низкое давление. Наверное, из-за таблеток от давления". Ну что же - бывает и так. Медикаментозная гипотония называется. На вызов я пошла с основной укладкой и кардиографом.

У подъезда меня встретил сын пациентки. Помог донести ящик до квартиры. Сказал, что сейчас поедет встречать жену с ребёнком на остановку, а затем вернётся обратно. И уехал. В квартире со мной разговаривал уже муж больной. Он рассказал, что около десяти утра ушёл в магазин за продуктами. Вернулся около двенадцати дня. И всё вроде было хорошо. Около пяти вчера заметил, что жена "какая-то не такая" - бледная, всё время норовит лечь, и у неё очень слабый голос. Измерял давление - низкое. Стал допытываться, что случилось и не пила ли какие-нибудь таблетки? Оказалось что она отравилась снотворным.

- Я диспетчеру так и сказал, что она таблетками отравилась.

Только мне об этом диспетчер почему-то не сообщила. Забыла наверное.

А я тем временем осматривала женщину.

Давление было низкое - 70/20. Женщина бледная, всё время закрывала глаза, засыпала. Я её тормошила и пыталась расспросить. На вопрос пила ли таблетки, прошептала "да", но сказала, что выпила четыре таблетки. На все остальные вопросы не отвечала. Сказала только, что очень хочет спать.

Низкое давление - значит надо снимать ЭКГ. Отправление таблетками - надо промывать желудок. Я одна, промывной набор (зонд и воронка) в машине. Да и как мне одной женщину промывать, если она не может сидеть, а только лежать и так и норовит уснуть. Я позвонила на Скорую и попросила прислать мне помощь. Так же попросила передать тому, кто ко мне приедет, захватить промывной набор.

Тем временем я сняла ЭКГ (ничего особенного - синусовый ритм и тахикардия, но для низкого давления характерен частый сердечный ритм). Затем установила венозный доступ и зарядила систему с физраствором (пусть капает, пока не решу как именно давление поднимать). Работая руками, я продолжала расспрашивать мужчину о его жене.

Оказалось, что женщина страдала нарушением сна. Спала по 15-20 минут в сутки, а затем просыпалась и не могла больше уснуть. Усталость накапливалась. Общее самочувствие страдало. Нервная система не выдерживала. Неоднократно пациентка обращалась за медицинской помощью. Даже лежала в клинике неврозов, но лечение бессонницы оказалось безрезультатным. И даже на фоне приёма снотворных препаратов женщина не могла долго спать. Дело закончилось тем, что она выпила все свои таблетки одновременно. Но в этот раз самоубийство совершить не удалось. Пустые упаковки из-под таблеток обнаружил муж в мусорном ведре. Тогда вызывали скорую помощь. Женщине была оказана первая помощь. Затем она была госпитализирована в психиатрическую больницу.

Выписана из больницы пациентка была три месяца назад. Сон всё так же был неполноценным. Помня о предыдущей попытке самоубийства, муж сразу подумал о возможном отправлении. В кармане халата жены он нашёл пустую упаковку из-под таблеток. Жена призналась, что выпила их, и муж вызвал скорую.

Узнав, какие именно таблетки выпила женщина, я полезла в интернет, чтобы ознакомиться с инструкцией. Посмотрела побочные эффекты. Нарушение сознания, сонливость - это всё присутствовало. Но снижения артериального давления в побочных я не нашла. Надо было выяснить причину. Я в очередной раз приступила к расспросам: сколько именно выпила таблеток, и только это пила или ещё что-нибудь? Женщина ответила, что ничего другого не пила. После чего закрыла глаза и перестала разговаривать со мной. Я ещё раз измерила давление, оно стало ниже - 40/10.

В этот момент в квартиру зашёл сын женщины и помощь, которую прислали мне. Фельдшер, которая так же работала одна. Отличный, замечательный фельдшер с большим опытом работы и очень умная. Я была ей рада. Но.... Именно в тот момент, когда я начала рассказывать про больную, у пациентки наступила клиническая смерть. Мы тут же отправили сына за реанимационной укладкой и дефибриллятором, а сами приступили к реанимационным мероприятиям. Сын быстро сбегал до машины и принёс всё, что было велено.

В реанимационной укладке есть одна хорошая вещь - комбитьюб. Это две трубки соединённые вместе. При введении комбитьюба в верхнее дыхательные пути, одна трубка попадает в трахею, а другая в пищевод. Не промахнешься. Через него очень удобно осуществлять ИВЛ (искусственную вентиляцию лёгких). Когда мы стали вводить комбитьюб в рот женщине, почувствовали запах уксуса и увидели, что полость рта сожжена. Вот тогда мы поняли, что женщина выпила уксус. Отправление уксусом с последующим желудочным кровотечением и было причиной низкого давления. Когда ввели трубку комбитьюба полностью, через одну из трубок полилась кровь - темно-коричневая с запахом уксуса. Нам стало понятно, что женщина не жилец. Слишком поздно. Тем не менее мы продолжили реанимационные мероприятия - честно на протяжении тридцати минут дышали, "качали" и вводили адреналин.

Естественно, женщину реанимировать не удалось. Когда всё было кончено, мы позволили зайти в комнату сыну и мужу.

- Извините, мы не смогли спасти вашу маму, - пролепетала я. - Слишком поздно.

Потом попыталась объяснить, что женщина выпила уксус, и к тому моменту, когда я приехала, скорее всего сдали почки. Плюсом к тому был сильный ожог желудка, с последующим кровотечением.

Я до сих пор помню слёзы в глазах мужчин, чью мать и жену я не смогла спасти. И их "спасибо, что попытались". Мне хотелось плакать вместе с ними. Чувство сожаления и вины не покидало меня долго. Потом я посмотрела - между тем моментом, как я прибыла на вызов и тем временем, когда прибыла помощь прошло менее 15 минут. Это вроде бы должно успокоить меня. Но нет.. И сейчас, когда пишу, мне кажется, что если бы я двигалась побыстрее, или если бы сразу всё поняла, то быть может.... Но ведь знаю, что ничего уже не спасло бы эту женщину. Слишком поздно.

Люди, которые бывали на отравлениях уксусом, и кому я рассказываю эту историю, удивляются - "Как ты могла не почувствовать запах уксуса? Ведь обычно воняет на весь подъезд". Тогда мне приходится им напоминать, что приезжают они обычно на отравления, которые произошли "вот только что". Максимум час назад. Чаще всего такие отравления носят случайный характер. Например, когда пьяный человек вместо водки уксус намахнёт, или ребёнок из бутылочки хлебнёт. Естественно уксус тут же выплёвывется, бывает что и на одежду часть уксуса проливается, на пол и мебель. К моменту приезда бригады скорой помощи запах ещё не успевает выветриться. Ну а если человек аккуратно целенаправленно выпьет уксус, да ещё не "прямо сейчас", а часов пять или десять назад, то запах уже не будет чувствоваться. Описанный выше случай был третьим на моей практике, когда я не почувствовала запах уксуса. Везде прошло более пяти часов, правда в первых двух случаях я знала, что это был уксус. Возможно, что пациентка выпила уксус даже не утром этого дня, а ночью или накануне вечером. Одно удивляет - как можно долго терпеть такую боль? Какое сильное стремление покончить со всем надо иметь, чтобы до самого конца не признаться, что выпила уксус. Бедная женщина. Но она добилась своего - уснула. Правда уснула навсегда.

P. S. Хочется добавить ещё вот что.

У кого-нибудь может возникнуть вопрос такого рода: "Если было понятно, что женщина не выживет в любом случае, зачем проводить реанимацию?" Отвечу сразу - потому что положено согласно всем стандартам, рекомендациям и протоколам в случае клинической смерти проводить реанимацию. Потому, что я могу только предполагать, что ничего не поможет, но точно, на все 100% уверенной быть не могу. И, как бы это не выглядело цинично, для отработки навыков. Одно дело когда тренируешься на манекене, другое дело когда реанимируешь настоящего человека. На самом деле успешной реанимация бывает редко. В отличии от кино. Чтобы всё так чётко и с соблюдением временных промежутков получилось, необходимо многократно проводить реанимационные мероприятия.

P.Р.S. После реанимации, без разницы успешной или нет, чувствуешь колоссальную усталость. И не только физическую, но и психологическую. Как-будто все силы из тебя высосали. И когда сразу после этого вызова попадаешь на "неделю уже 37,2 и никуда не обращался, а сейчас в 2 часа ночи решил вызвать скорую", очень хочется стукнуть кого-то по голове. И это не диспетчер.

​В городе, где я провел детство, было три популярных легенды. Причем в одну из них я верю до сих пор.

​Легенда первая: Рецидивист и танк

​В 90-х один местный криминальный авторитет, известный мошенник, решил продать на металлолом танк, стоявший на постаменте на окраине города. Покупателями выступили литовцы, которые приехали за товаром с краном и платформой. Однако их остановили сотрудники ГАИ. Выяснилось, что все разрешения на вывоз — липовые. За эту аферу мошенник отправился в тюрьму. Самое поразительное, что, выйдя на свободу, он снова попытался продать этот же самый танк и во второй раз оказался за решеткой.

​Легенда вторая: Музыкальная терапия

​Жила-была безумная старушка, которая постоянно вызывала скорую помощь по надуманным причинам. При этом она регулярно строчила жалобы на врачей за «хамство» и «нежелание помочь». Приехавшим бригадам она часами жаловалась на жизнь, сына-алкоголика и невестку легкого поведения.

​Однажды терпение медиков лопнуло, и очередная бригада поступила нестандартно. Пока врачи заходили в дом, водитель скорой достал баян и начал играть, а медики исполнили перед остолбеневшей бабкой озорной танец. Закончив выступление, они поклонились, сели в машину и уехали. Старушка тут же позвонила главврачу, чтобы сообщить о «безобразии», но после такого рассказа ее окончательно сочли сумасшедшей и определили в психиатрическую больницу.

​Легенда третья: Эхо войны

​В местную детскую поликлинику из Германии доставили современное медицинское оборудование. Установкой занимались сами немцы-монтажники. Закончив работу, они отправились на машине в Москву, но заблудились в черте города. Увидев пост ГАИ, иностранцы притормозили и на ломаном русском спросили:

— Подскажите, пожалуйста, дорогу на Москву?

​Инспектор, видя немецкие номера и слыша характерный акцент, не удержался и ответил:

— В сорок первом вы дорогу не спрашивали!

​Немцы юмора не оценили и написали жалобу. Сначала гаишника наказали, но позже начальство, оценив остроумие подчиненного, взыскание сняло. Впрочем, строго предупредили больше так не шутить — люди всё-таки с добрыми намерениями приехали.

8 марта ездили в гости в пригород Екатеринбурга. Такая была пурга! Практически ничего не видно на дороге. Большинство водителей включили не только противотуманные фары, но и аварийки, чтобы лучше обозначить себя на дороге. И вот едем мы и замечаем - в по первой полосе движется нечто тёмное и непонятное. Проезжаем мимо и видим автомобиль, у которого не горят фары вовсе. И не понятно почему. Не привык днём фары включать или ничего не работает? 

На видео дорога, про которую я говорю. Той машины, у которой водитель неумный, на видео нет. Мы его только что проехали.

Я не помню точно, когда подвал в доме моего детства стал опасным. Это случилось посреди лета, когда мне исполнилось одиннадцать, но я не могу назвать ни конкретную неделю, ни день, ни момент, когда по ночам там перестало быть безопасно. Изменение было постепенным – так медленно скисает молоко. Хотела бы я знать, из-за чего все пошло не так… а может быть, и не хотела бы, если честно. Что бы ни было причиной, один вечер я помню отчетливо – самый страшный вечер в моей жизни. Это было 18 июня 1999 года. В мой день рождения.

Если объективно, с подвалом всегда было что-то не так. Да и с домом в целом – тоже, но с подвалом особенно. В какие-то дни он казался больше, чем обычно. Температура там тоже не подчинялась логике: в августе мог стоять леденящий холод, а в январе – духота, независимо от атмосферы в остальном доме. Иногда, когда мы с Эммой еще играли там, казалось, будто за нами кто-то наблюдает. Знаете это ощущение, когда волосы на шее встают дыбом, потому что чувствуешь на себе чей-то взгляд? Я всегда думала, что это мама или папа проверяют, чем мы занимаемся. Теперь знаю, что ошибалась.

К подвалу примыкал маленький погреб, где мама хранила закатанные овощи с огорода. Не только огурцы, но и свеклу, окру и даже ревень. В погребе стоял странный запах – нельзя сказать, что отвратительный. Скорее… затхлый. Запах старости, пыли и растений, запертых в банках. Пол там был земляной, и после дождя из погреба на весь подвал тянуло сырой землей.

С двух моих лет и до одиннадцати мы жили на Лоу Хилл Роуд. Точный адрес я, пожалуй, не назову – поверьте, вам не нужно искать это место. Дом был двухэтажный, с белыми стенами и узкой трубой дымохода. И с множеством окон – мама их обожала и все лето держала открытыми настежь, с москитными сетками, натянутыми по настоянию отца.

Воспоминания о доме наполнены солнцем и тем, как мы с Эммой лазали по большому клену во дворе. Осенью мы помогали папе сгребать листья, а потом носились по кучам и разбрасывали их обратно. Папа никогда не сердился. Только улыбался и начинал сгребать снова, а мы с мамой и Эммой помогали ему.

Все было хорошо, светло и спокойно, пока в какой-то момент резко не перестало быть таковым. Папу уволили, когда мне исполнилось десять. Он стал гораздо реже улыбаться. Дом вдруг начал казаться меньше и холоднее, света в нем стало меньше, хотя лето уже было на носу. Эмма говорила, что мне это только кажется, но я знала, что она сама нервничает и храбрится лишь для того, чтобы поддержать меня. И от этого я любила ее еще сильнее.

Эмма была моей старшей сестрой, лучшей подругой, маяком. Я пошла в папу – темные волосы и голубые глаза. Эмма же была почти зеркальной копией мамы: светлые волосы, красивая, с заразительной улыбкой, от которой будто светился весь дом. Она была высокой и старше меня на три года. А я – коренастая, спортивная, слегка неуклюжая, зато круглая отличница с того момента, как впервые взяла в руки книгу. Все обожали Эмму. Иногда я ей завидовала, но совсем чуть-чуть. Она была слишком доброй, чтобы по-настоящему ее ненавидеть.

В том году мама с папой начали ссориться. Эмма разрешала мне забираться к ней в кровать, если крики будили меня ночью. Она звала меня Птичкой, потому что, когда я была младенцем, постоянно смотрела на птиц. И она читала мне вслух «Паутину Шарлотты» – в сотый раз, – и только так я могла снова уснуть, хоть и ненадолго.

Весной мне почти каждую ночь снились кошмары. Всегда один и тот же сон: наша кухня ночью, дверь в подвал открывается, а внизу на лестнице стоит тень. Свет в подвале не горит, и я ничего толком не вижу, а тень кажется знакомой. Она ничего не говорит, но я знаю, что она хочет, чтобы я спустилась. Я не хочу. Пытаюсь отойти назад, но успеваю сделать только два-три шага, прежде чем что-то хватает меня и тянет к открытой двери и вниз по ступеням.

Ночь за ночью я просыпалась с криком – в тот момент, когда начинала падать во тьму.

Эмма обнимала меня и не отпускала, пока слезы не иссякали. Иногда я снова засыпала, и сон больше не возвращался. Иногда – повторялся еще два-три раза. Весной я почти не спала. И Эмма тоже.

За две недели до моего дня рождения мама начала ходить во сне. По крайней мере, впервые мы это заметили именно тогда. Кто знает, сколько она уже так бродила по дому. Я почти задремала, свернувшись рядом с Эммой в ее кровати, когда вдруг снизу, из гостиной, донесся мамин крик. Мы нашли ее на кухне: глаза закрыты, она опирается на стол и вся дрожит.

– Мам? – спросила Эмма.

Мама не двигалась и не отвечала. Я заметила, что она так сильно сжала край стола, что побелели костяшки пальцев, будто пыталась удержаться на месте. Эмма велела мне позвать папу, но его снова не было дома, так что остались только мы. Я потянулась к маминой руке, но Эмма остановила меня.

– Кажется, лунатиков нельзя будить, – сказала она.

– Думаешь, ей что-то снится?

– Не знаю, Птичка, может…

Мамина голова резко дернулась в сторону, и она снова закричала – тихий стон быстро перешел в пронзительный визг. Она кричала так сильно, что голос сорвался. Я плакала, уткнувшись лицом в пижамные штаны Эммы. Когда мама наконец сорвалась на беззвучный, сиплый стон, сестра осторожно высвободилась из моих рук и подошла к столу. Медленно, очень осторожно, она взяла одну из дрожащих маминых рук. Эмма не пыталась ее оторвать – просто положила свою ладонь поверх маминой и начала что-то тихо говорить. Слишком тихо, чтобы я могла разобрать слова.

Она ласково шептала, улыбалась и сжимала мамину руку. Мама тряслась сильнее, и на миг показалось, что она снова закричит, но дрожь резко прекратилась, и мама открыла глаза.

– Вы что не спите, девочки? – спросила она сонно, полуприкрыв глаза.

– Мы уже ложились, – ответила Эмма.

Мама кивнула и попыталась двинуться, но рука все еще цеплялась за стол. Она удивленно посмотрела на нее, потом расслабилась и позволила Эмме вывести себя из кухни.

– Пойдем, Птичка, – сказала Эмма.

Я последовала за ними, но перед этим бросила последний взгляд туда, куда мама была повернута лицом. Ее закрытые глаза были направлены на дверь в подвал, которая тоже должна была быть закрыта. Эмма каждую ночь проверяла, что она заперта, перед тем как мы поднимались наверх. Иначе я не могла уснуть.

Но той ночью дверь оказалась приоткрыта.

Я пнула ее, захлопнув, и только потом побежала за Эммой и мамой.

***

За восемь дней до моего дня рождения папа поранился в подвале. В тот день я была с ним и сидела на маленьком диване в углу, читая книгу. Подвал служил нам наполовину гостиной, наполовину кладовкой, а вдоль одной стены была небольшая мастерская папы. После увольнения он почти все время посвящал ремонту дома: новые водостоки, новый пол в столовой, каждый день где-то что-то красил. Думаю, это помогало ему чувствовать себя лучше, и мне нравилось быть рядом, когда он был занят. Тогда он больше всего был похож на прежнего себя.

Папа понемногу начинал злиться. Он строил для Эммы книжный шкаф, но получалось не очень. Я сидела в углу, читала и наблюдала, как оранжевый свет заката просачивается через маленькое высокое подвальное окно. В ушах торчали наушники – без них шум от пилы оглушал. В комнате стоял запах древесной пыли.

Мама всегда ругалась, что я сижу в подвале, когда папа работает инструментами, но он никогда не возражал, а мне нравилось быть рядом. Вдруг по телу пробежал озноб, я невольно поежилась и подняла глаза от книги. Папа остановил работу и стоял теперь, не двигаясь, держа пилу в опущенной руке, и неотрывно смотрел на дверь в погреб.

– Пап? – позвала я, вынув один наушник.

Снаружи темнело, и свет в подвале резко потускнел.

– Пап? – вытащила второй наушник и встала. До того я не слышала, но теперь поняла, что он что-то говорит, бормочет, не отрывая взгляда от погреба.

Погреб был крошечным. Войти туда можно было только из подвала, и родители почти всегда держали дверь запертой, чтобы мы с Эммой там не играли. Но в тот день дверь оказалась открыта.

Внутри было не просто темно – сплошной черный прямоугольник, словно кто-то нарисовал дыру прямо на стене подвала. Папа стоял перед этим провалом, его голос был слишком тихим, чтобы я могла разобрать слова, но мне показалось, что он всхлипывает.

– Папочка? – сказала я, подходя ближе. – С тобой все в порядке? Может пойдем наверх?

Он не отвечал, но когда я подошла достаточно близко, чтобы дотронуться до него, наконец разобрала, что он повторяет:

– Нет. Вас там нет. Ни тебя, ни ее. Пожалуйста. Нет.

Он шептал это снова и снова, глядя в темноту, и дрожал, как мама в кухне несколько дней назад.

– Папа? – прошептала я, протягивая руку...

Пила взревела, как лев. Циркулярная пила с круглыми зубчатыми дисками, включенная в розетку. Папа держал ее опущенной, и вдруг она зажужжала, диск закрутился, врезался в его ногу.

– Папочка! Мам! Эмма! – крикнула я.

Я бросилась к шнуру, выдернула вилку. Папа сразу пришел в себя. Он посмотрел на ногу и закричал.

Эмма уже бежала по лестнице вниз, мама шагала позади. Следующий час был туманным: полотенца, кровь, поездка в больницу. Папе повезло: два неглубоких пореза и один чуть глубже в мышце бедра. Всего тридцать пять швов, один вечер в приемном покое и счет, который оказался для него больнее всего.

Домой мы вернулись около часа ночи. Мы с Эммой помогли папе устроиться на диване, а мама собралась спуститься, чтобы прибраться в подвале.

– Оставь до утра, Сьюзен, – сказал папа. 

– Не хочу, чтобы кровь въелась в ковер…

– Оставь, – рявкнул он, потом смягчил голос: – Пожалуйста, Сьюзен, уже поздно. Отдохни. Я сам уберу завтра.

Мама кивнула, но выглядела потрясенной. Мы с Эммой принесли папе одеяла. Когда я вернулась, он поймал меня за руку:

– Спасибо, Птичка, – сказал он. – Не знаю, что на меня нашло… но если бы ты не сообразила, я остался бы без ноги.

Я покраснела, Эмма поцеловала меня в макушку.

– Птичка-герой, – сказала она.

Папа улыбнулся, но улыбка быстро погасла.

– Девочки, обещайте, что будете держаться подальше от подвала, – сказал он.

– Но я там читаю, – протестовала я. – Меня же вроде не наказали. Ты сам сказал, что я молодец…

Папа поморщился.

– Тебя никто не наказывает. Ты все сделала правильно. Просто я не уверен, что в подвале безопасно.

– Что там опасного? – спросила Эмма.

– Я… не знаю, – признался папа. – Там вроде бы ничего опасного, просто… ладно, хотя бы по ночам туда не спускайтесь.

– Почему? – спросила Эмма.

– Просто пообещайте.

Голос папы был тихим, но твердым, и мы пообещали не ходить в подвал после темноты.

Свое обещание мы сдерживали до тех пор, пока в подвал в мой день рождения не забралась Шарлотта. Коричневый кролик, подарок от Эммы накануне дня, когда мне должно было исполниться одиннадцать.

***

– Я знаю, твой день рождения завтра, но не выдержала, – сказала Эмма, когда вручила мне Шарлотту и большую клетку. – Папа делает ей уличный домик, чтобы она могла жить на улице, когда будет тепло, а пока Шарлотта поживет у тебя в комнате.

Я влюбилась в Шарлотту мгновенно. Она была маленькой, с рыже-коричневой шерстью и забавной привычкой проводить лапкой по носу. Мы с Эммой весь день играли с кроликом у меня в комнате, смотрели, как она прыгает по полу и кормили листьями салата. Мама с папой периодически заглядывали к нам. Оба выглядели счастливее, чем за долгое время. Папа в это время работал в саду над домиком для Шарлотты. После несчастного случая он перенес большую часть инструментов из подвала в сарай.

Днем мы с Эммой еще могли спускаться в подвал – набрать консервы из кладовой, взять настольную игру или уединиться с книгой, – а папа избегал подвала полностью. Он даже поставил новый засов и стал запирать дверь на ночь. Когда мама спросила почему, он сказал, что боится, как бы через погреб ночью не пролезли животные.

Маму это озадачило, но спорить она не стала. Думаю, все мы чувствовали странное беспокойство, исходящее из подвала: мои сны, мамин лунатизм, папин несчастный случай. Я пыталась обо всем этом не думать перед своим днем рождения, а часы, проведенные за наблюдением за тем, как Шарлотта скачет по комнате, наконец-то позволили расслабиться. Кролик был спокойным и ласковым; уже в первый день она ела салат прямо из моей руки. Шарлотта была еще и смышленой – ну или клетка, которую выбрала Эмма, оказалась с дефектом. Так или иначе, проснувшись ночью после очередного сна о подвале, я обнаружила, что клетка пустая, и в панике побежала к Эмме.

Было поздно, далеко за полночь, и мы крались по дому, шепотом зовя Шарлотту и стараясь не разбудить родителей. Мы тщательно обыскали второй этаж, но кролика нигде не было. В гостиной и столовой – тоже. Когда мы вошли на кухню, Эмма застыла.

– Ты слышала? – спросила она.

– Что?

– Тихо. Слушай.

Царап… царап… царап.

С противоположной стороны двери в подвал доносился слабый скребущий звук.

– Птичка, смотри.

Эмма указала на засов двери. Папа каждый вечер запирал подвал на навесной замок, но этой ночью он был открыт. Я увидела замок на полу – будто он сам отвалился.

– Может, папа забыл? – сказала я. Царапанье усилилось. – Эмма, это точно Шарлотта.

Я потянулась к двери, но Эмма схватила меня за плечо.

– Нам нельзя. Давай позовем маму с папой. Они спустятся.

Шкрябанье стало громче, отчаяннее. Потом послышался жалобный писк.

Я вырвалась.

– Ей, может, больно.

Дверь подвала легко распахнулась, будто кто-то толкнул ее изнутри. Я наклонилась, ожидая увидеть Шарлотту на верхней ступеньке. Но там была только чернота, такая плотная, будто осязаемая тьма.

– Шар… Шарлотта? – прошептала я.

– Птичка, вернись, – позвала Эмма.

Я повернулась к ней, но не успела ничего сказать – что-то холодное схватило меня за щиколотку и дернуло. Лестница была покрыта ковролином, но падение все равно вышло жестким. Я ударилась головой, но полностью сознание не потеряла, хотя в глазах все поплыло.

– Птичка, Птичка, очнись, – шептала Эмма.

Я открыла глаза и увидела, как она склонилась надо мной. Ее глаза были широко раскрыты и метались по сторонам. Сестра выглядела страшно напуганной. Первой мыслью было, что я просто сильно ушиблась.

– Эмма?

Она тут же посмотрела на меня и приложила палец к губам.

– Тише. Здесь кто-то есть.

Я села, поморщившись. Синяков будет много. Мы сидели у подножия лестницы в подвале. В комнате было сумрачно, но не так темно, как казалось сверху. В свете было что-то странное – будто вымыли весь цвет, все выглядело серым, а тени – очень глубокими. И из-за этого света я не сразу поняла, что весь подвал неправильный. Он был намного, намного больше, чем должен: раз в четыре-пять.

И мебель была другой. Почти как наша – но нет. Диван меньше и красный вместо серого, но с тем же рисунком. Он стоял не у стены, а почти посредине комнаты. Ноги у кресел были чуть длиннее обычного, а книжный шкаф в углу – шире и ниже. На стенах висели картины и плакаты, но из-за освещения их нельзя было толком разглядеть. И то, что я все-таки различила, мне не понравилось.

– Птичка, нам надо наверх, – прошептала Эмма. – Сейчас. Пока он нас не заметил.

– Кто?

Эмма не ответила. Она указала на диван. Я, не понимая, всмотрелась – и закричала, когда поняла, что вижу.

Над спинкой медленно поднималась верхняя часть мужской головы – бледная, лысая. Он остановился так, чтобы все ниже глаз оставалось скрыто. Глаза смотрели прямо на нас. Я не видела рот, но была уверена, что он улыбается.

– Мам! Папа! Мамочка! – завопила я.

Глаза впились в меня, а голова задрожала. Я поняла, что он смеется, хрипло. Смех перешел в скрежет – тот самый, который мы слышали, когда искали Шарлотту. Потом опять в стон, и снова в смех.

– Бежим, – сказала Эмма и потащила меня вверх по лестнице.

Дверь в подвал оставалась открытой, и я видела кухню, залитую светом от всех включенных нами ламп. Мы ползли и бежали, цепляясь за ступени. Я тяжело дышала, когда Эмма наконец остановилась. Как бы быстро мы ни поднимались, дверь не становилась ближе.

– Эмма, что происходит?

Сестра тяжело дышала и тряслась, но все еще держала меня за руку.

– Не знаю, Птичка. Не знаю. Может, нам снится.

Я глянула вниз. Ни головы, ни дивана – ничего не было видно.

– Не думаю, что это сон.

– Наверное, нет. Но в любом случае, похоже, этим путем не выбраться.

Как будто в подтверждение, дверь наверху начала медленно закрываться. Мы с новой силой бросились вверх, и снова без толку. Даже не приблизились к двери, а на лестнице стало темнее. Я снова посмотрела в подвал и ахнула. Мужчину не было видно, но диван явно придвинулся ближе.

– Эмма, смотри.

– Все хорошо. Все будет хорошо, – сказала она, но ее рука дрожала не меньше моей.

– Наверняка мама с папой нас услышали, да? – спросила я.

– Да. Конечно. Птичка, посмотри на меня, не плачь, все хорошо. Наверняка они уже спускаются. Просто нужно…

Раздался ужасный визг. Пока мы смотрели друг на друга, диван опять подвинулся. Теперь он стоял всего в десяти шагах от нижних ступеней.

– Птичка, нам нужно двигаться, – прошептала Эмма. – Когда я скажу «беги», просто беги изо всех сил, ладно?

– Куда?

– Просто за мной. Беги.

Эмма сорвалась с места, потянув меня за собой. На этот раз мы побежали вниз и вылетели в подвал на полном ходу. Она повела меня мимо дивана. Я все равно допустила ошибку и оглянулась – и успела увидеть, как из-за спинки опять выглядывает голова. Он наблюдал, но не вставал.

Мы бежали и бежали, казалось, вечно. Подвал не кончался. Иногда под ногами был ковер, иногда – дерево, один раз – какая-то плитка, но конца не было видно. Наконец мы, задыхаясь, остановились. Лестница теперь была далеко, значит, хоть немного мы продвинулись. И красный диван едва виднелся. Впервые с того момента, как я упала, я ощутила, что страх немного отступает.

За диваном что-то поднялось. Из-за странного света и расстояния я не видела деталей, только силуэт – ростом и формой как человек, бледный, как рыбы, живущие в глубине океана, куда не доходит солнце. Он пошел к нам, потом побежал на двух ногах, а затем опустился на четвереньки, как зверь.

Я снова закричала, зовя маму и папу. Эмма дернула меня за руку, и мы опять рванули прочь. Каждый раз, когда я оглядывалась, эта штука была ближе, а в подвале темнело с каждой секундой. Я заметила дверь в погреб.

Я вырвала руку и метнулась к ней.

– Эмма, спрячемся!

– Подожди!

Я ее уже не слушала; я была на грани истерики, вокруг становилось все темнее, а существо дышало у нас за спиной, почти сопело. Я распахнула дверь, и меня чуть не вывернуло наизнанку – запах был ужасным. Он напоминал мне свалку в летний жаркий день: гниющая еда, грязь и плесень стояли, как слезоточивый газ.

Из погреба пахло все сильнее. Я попыталась закрыть дверь, но изнутри кто-то упирался. Та сила была явно сильнее меня. Дверь все шире распахивалась, пока Эмма не врезалась в нее всем весом. Мы обе уперлись, и на секунду показалось, что нам удастся ее захлопнуть. Потом из щели выскользнула тонкая, костяная, белая рука и схватила меня за запястье. За ней потянулись другие. Они хватали меня, рвали за волосы. Я кричала, и Эмма помогала, отрывая от меня бледные пальцы с грязными ногтями, а когда они не отцеплялись – даже вцепляясь в них зубами.

Объединив силы, мы все-таки смогли меня вырвать, и я отшатнулась от погреба. Эмма шагнула ко мне – и тут рука вцепилась в ее волосы и дернула назад. Никто из нас уже не удерживал дверь. Она распахнулась настежь, и десятки рук потянулись к Эмме. Она смотрела мне прямо в глаза, попыталась что-то сказать, но грязная ладонь закрыла ей рот. Все новые и новые руки хватали ее и тянули в темноту погреба.

Дверь с грохотом захлопнулась, и все вокруг изменилось. Свет снова стал обычным тусклым светом нашего подвала. Мебель стояла на местах, стены были там, где должны. Я стояла в нашем подвале лицом к двери погреба.

С другой стороны раздался вопль Эммы. Страшный крик боли.

– Эмма, – закричала я, распахивая дверь.

Внутри сестры не было, только полки, заставленные банками.

– Мам! Папа! – завопила я. – Помогите! Помогите!

Я испытала невероятное облегчение, услышав, как они бегут. Родители спустились по лестнице, все еще в пижамах, и нашли меня рыдающей в истерике, снова и снова открывающей и закрывающей дверь погреба. Я пыталась объяснить, что кого-то утащило Эмму, что надо ее искать, но слова путались от всхлипов, я так сильно рыдала, что папа просто поднял меня на руки и понес наверх.

Они хотели везти меня в больницу, но я категорически отказалась садиться в машину. В итоге мы сидели на диване, пока я не успокоилась настолько, чтобы говорить. Я рассказала кратко все, что произошло после того, как проснулась и увидела пустую клетку: как Эмма помогала искать по дому, про звуки в подвале, падение с лестницы, про человека за диваном и про руки в погребе, утащившие Эмму во тьму.

Родители переглянулись.

– Кто такая Эмма? – спросила мама.

Я не смогла ответить сразу.

– Эмма, – сказала я, отдышавшись. – Эмма Эмма. Моя сестра. Мы должны ее найти. Вы должны ее найти. Пожалуйста.

– Доченька, мне кажется, ты очень сильно ударилась, – сказал папа. – У тебя нет сестры. Ты у нас одна-единственная.

– Как думаешь, у нее сотрясение? – спросила мама. – Давай я принесу лед для шишки.

Мне стало дурно. Я оглядела комнату, полную семейных фотографий, и увидела, что на снимках нет Эммы. Что-то внутри меня надломилось, и я окончательно сорвалась. Кричала, рыдала, рвала на себе волосы; родители в итоге все равно вызвали скорую – в машине меня просто не могли довезти. Они сделали мне укол, и очнулась я уже в больнице.

***

Следующие недели прошли как в тумане. Меня держали взаперти и под лекарствами три или четыре дня, пока я не перестала бесконечно кричать имя сестры. Вокруг сменялись врачи, психотерапевты, мама даже позвала священника, хотя обычно мы ходили в церковь только на Рождество и Пасху. Никто не верил моим рассказам про подвал, все настаивали, что никакой Эммы не было, что она – воображаемый друг.

Когда меня наконец отпустили домой, я облазила весь подвал по сантиметру. Никаких следов Эммы – ни там, ни где-то еще в доме. Зато нашли Шарлотту – в клетке. Когда я спросила, где ее отыскали, мама сказала, что кролик вообще никуда не девался, просто он так глубоко закопался в опилки, что я его не разглядела. Они все это время ее кормили.

– Мы пытались тебе сказать пару раз, – сказал папа, – но… э-э, с тобой тогда было непросто разговаривать при всех этих лекарствах и посетителях.

Я разрыдалась, прижимая к себе Шарлотту. Она была доказательством.

– Эмма подарила мне кролика. Эмма настоящая.

– Нет, солнышко, это мама купила тебе кролика, – сказал папа.

Мама посмотрела на него удивленно:

– Я думала, это ты купила ей Шарлотту?

– Видите? – воскликнула я. – Это Эмма. Это была Эмма.

Они на секунду замолчали, будто запутались, но быстро отмахнулись.

– По-моему, мы вместе ее выбирали, – сказала мама.

– Ага, – поддержал папа. – В том магазинчике у торгового центра, помнишь? Мы оба ее выбрали.

Это вызвало у меня очередной приступ паники. Еще один визит к врачу. Еще одна ночь в мутном забытье, потому что только бензодиазепины и рисперидон могли подарить мне сон без сновидений.

После того второго раза я поняла, что об Эмме с родителями лучше не говорить. Когда меня опять выписали, я тихо, по-своему начала искать хоть какие-то доказательства, что сестра существовала. Ее подруги ее не помнили, учителя – тоже. Никаких фотографий, никакого следа, никаких записей. Но я не сомневалась в своих воспоминаниях. Они были слишком цельными, слишком живыми, их было слишком много.

Через месяц после исчезновения Эммы мне снова приснился сон о подвале. Я проснулась и тихо спустилась вниз. Папа все еще запирал дверь каждый вечер, но той ночью замок снова лежал на полу. За дверью слышалось царапанье. Руки дрожали. Эмма была там в ту ночь – я уверена. Я могла ее найти, может быть, даже вытащить. А если нет, если и меня затянуло бы – по крайней мере, мы остались бы вместе. По крайней мере, она не останется одна.

Когда я коснулась ручки, царапанье перешло в тихие всхлипы. Я изо всех сил пыталась повернуть ручку, но руки отказались слушаться. В голове вспыхивали картинки: тот, кто прятался за диваном, руки в погребе, смрад и крик Эммы. Я не смогла снова туда спуститься.

Всхлипы перешли в хриплый смех, и он преследовал меня, пока я бежала будить родителей. Я привела их к подвалу, хоть и знала, что момент упущен. Замок опять висел на месте, и, когда папа открыл дверь, подвал был просто подвалом.

Еще один срыв. Третья госпитализация.

Мои приступы были дорогим удовольствием. Нам повезло лишь в одном: папа нашел хорошую работу. Только для нее пришлось переехать на другой конец штата. Сначала я возмущалась, но, если честно, внутри радовалась – радовалась, что уеду от того подвала. После ночи, когда я не смогла открыть дверь, я стала стараться слушать родителей и врачей. Пыталась убедить себя, что, может, Эмма и правда была всего лишь воображаемой подружкой, выдуманной старшей сестрой.

Но по-настоящему я в это никогда не поверила.

***

Мое детство прошло в тумане антидепрессантов и антипсихотиков. Юность принесла новые способы заглушить навязчивые сны: я напивалась до отключки, глотала таблетки, тянула порошки, курила, кололась – все, лишь бы заснуть без сновидений. Всю свою жизнь я бежала от той ночи в 1999-м. Я даже перестала отмечать день рождения… но всегда покупала цветы к дню рождения Эммы.

Эмма, прости. Прости, что я оставила тебя в темноте на столько лет. Прости, что не была смелее. Прости, что не попыталась тебя спасти. Я провела всю жизнь, пытаясь тебя забыть, потому что слишком боялась помнить.

Много лет я думала, что было в том подвале. Сначала казалось, будто оно всегда там жило, спало, ждало, пока наша семья не станет слабой и ранимой. Но теперь я знаю правду. Все, что произошло в подвале, началось из-за голодной, блуждающей сущности. Зла, которое подкрадывается и захватывает. Заражение. Нашествие.

Я знаю это теперь потому, что прошлой ночью нашла в своей кухне дверь там, где ее быть не должно. В моем нынешнем доме, где я живу одна, нет подвала. Ни в одном доме по соседству нет. Мы слишком близко к океану. Но каким-то образом дверь в подвал из моего детства – та самая, до мельчайших деталей – сейчас здесь. Пока я это пишу, я слышу слабое, едва различимое царапанье. Оно нашло меня спустя все эти годы.

Отлично.

Эмма, прости, что оставила тебя в темноте на столько лет. Прости, что была трусливой. Прости, что не попыталась тебя вытащить. Но сегодня я это сделаю. Или исчезну вместе с тобой.

В любом случае – больше никакого бегства. 

До скорого, Эмма.

~

Оригинал

Телеграм-канал чтобы не пропустить новости проекта

Хотите больше переводов? Тогда вам сюда =)

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

За Драконом следует Кузнец и огонь опаляющий в его руках превращается в огонь жизни. С Кузнецом сравнивают все народы мира живущих, жизнь которых есть труд и борьба. Это созвездие ремесленников, каменщиков, плотников и, конечно же, кузнецов.

Предыдущие части: 

https://vombat.su/post/68498-mir-tea-personal-project-kotorii-ya-davno-hotel-nachat

https://vombat.su/post/70922-mir-tea-2-vvedenie

https://vombat.su/post/70924-mir-tea-3-sozvezdiya-predvestnik

https://vombat.su/post/71177-mir-tea-4-sozvezdiya-drakon

С Земли вестимо, но его туда не натаскаешься, поэтому есть системы его очистки от углекислого газа. Основная для российского сегмента, называется "Воздух".

Основной является кассета с синтетическим цеолитом, улавливающим СО2, но что бы не "отравить" кассету водой воздух сначала проходит через кассету с обычным силикагелем, примерно такой, как мы видим внутри только что купленной обуви. А вот силикагель тупо продувается осушенным воздухом, таким образом поглощённая влага возвращается обратно в атмосферу МКС, а картридж с силикагелем высушивается и готов к дальнейшей работе. После того как картридж, улавливающий СО2 отдаёт его в космическое пространство, он так же готов к работе. Весь процесс такой регенерации картриджей занимает 10-30 минут.

На 2024й год кассеты с углекислотой вычищаются сбросом углекислоты "за борт". Но ведь при этом уносится и кислород, откуда же его брать для экипажа? А для этого есть система "Электрон" - это просто электролиз воды. Кислород поступает в воздух, а водород снова за борт.

На момент 24го года начали экономить и разрабатывают другую систему, в которой водород не сбрасывается за борт, а за счёт каталитической реакции с СО2 синтезируется метан (CH4) и вода,  и вот уже метан улетает "за борт". Такие системы уже существуют на подводных лодках, однако у МКС своя специфика.
Увы, используются ли CH4-системы на МКС сейчас я нагуглить не смог, данные на 24й год...

На этом завораживающем снимке видны струи водяного пара и ледяных частиц, вырывающиеся из южного полюса сатурнианского 504-километрового спутника Энцелада.

Источником выбросов является система разломов, известная как "тигровые полосы". Через эти трещины в ледяной коре выбрасываются струи водяного пара, льда и органических соединений. Потоки образуют огромные шлейфы, вздымающиеся на сотни километров над поверхностью спутника.

Именно благодаря этим выбросам ученые получили уникальную возможность исследовать "внутренности" Энцелада без бурения. Пролетая сквозь шлейфы, инструменты космического аппарата NASA "Кассини" обнаружили воду, соли, органические соединения, молекулярный водород и другие вещества, указывающие на сложную химию подледного океана и возможную гидротермальную активность на его дне.

Сегодня Энцелад считается одним из самых перспективных мест для поиска внеземной жизни в Солнечной системе. Неудивительно, что ESA и Китайское национальное космическое управление (CNSA) независимо друг от друга прорабатывают концепции будущих миссий с посадкой на поверхность этого загадочного спутника окольцованного гиганта.

Фотография была получена "Кассини" 27 ноября 2005 года с расстояния около 144 000 километров.